На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

Следующие два дня я провела в квартире и в полном ужасе.

Звякнул телефон.

23:14.

Питер: «Мы тут в пробке стоим, в Бранденбурге. Если ты не ляжешь спать, можем до бара прогуляться».

Дыши. Ух. Дыши.

23:16.

Я: «Можем».

Дверь открылась около часа ночи. Питер снял свою униформу, оставив в коридоре облако строительной пыли, прошел через мою комнату, не включая свет, и стал скручивать самокрутку в темноте. Я не знала, что сказать, и смотрела на него, стоя в дверном проеме. Через затяжек пять я увидела искры от потушенной сигареты. В этот раз табак был не органический. Питер подошел ко мне и спросил – пойдем?

Мы зашли в бар, куда ходили в прошлый раз. Взяли по вину. Питер спрашивал меня про мое будущее. Про прошлое спрашивать не стал.

Коснулся рукой моей коленки.

«Случайно, наверное», – подумала я.

И спросила: «Я уже месяц никак не могу набраться смелости спросить тебя, сколько тебе лет?»

«Тридцать девять, – ответил Питер. – А тебе? Неприлично спрашивать, но ты первая начала».

«Двадцать один».

«Oh, shit».

Из бара мы вышли в районе четырех утра.

Питер и я пошатывались, то ли от алкоголя, то ли от волнения или усталости. Стало совсем светло, мы шли по пустым улицам, как будто больше никого в Берлине нет, кроме чирикающих птиц.

«Зайдем еще в один?» – предложил Питер.

Силы для еще одного пива уже закончились, но я не хотела идти домой, ложиться спать и просыпаться завтра. Сегодня все было настоящим и имело значение. Завтра неизбежно наступит, что-то упростит и сгладит. Жгучее сделает привычным, важное – обыкновенным. Сегодня заканчивалось, но это все еще сегодня, и я не хотела с этим расставаться.

«Зайдем».

Наскребла мелочи на пиво. Питер закатил глаза, денег не взял и пошел на бар. Я откинулась на спинку стула и прикрыла глаза – а зря, потому что мгновенно начала проваливаться в сон.

Несколько минут мы молчали, по чуть-чуть пили пиво и слушали, что происходит вокруг нас. За стойкой мыли посуду и считали чаевые. У нашего стола появился мужик, такой сухонький чернокожий дед. Он спросил:

«Я присяду?»

Мы оглянулись вокруг. Никого нет.

«Садитесь, конечно».

«Как ваш вечер?» – спросил дед.

«Прекрасно», – ответила я.

Он обратился к Питеру. «Это что, твоя девушка?» – спросил дед.

«Нет», – замялся Питер, не глядя на меня.

«А че так?» – поинтересовался дед, откинувшись на спинку стула, и отхлебнул из фляжки.

За окном начали чирикать воробьи.

«Посмотри на нее, ты ей нужен», – сказал дед, кивнув головой в мою сторону.

«Нужен же?» – обратился он ко мне.

Как тут отрицать, когда меня фактически вселенная к стенке приперла и сказала – время сознаться.

Я кивнула головой и сделала еще глоток.

«То-то же. Разбежаться всегда успеете, а сойтись… Это еще постараться надо», – с философским видом сказал дед и икнул.

Я поймала взгляд Питера и едва заметно кивнула головой в сторону выхода. Он медленно моргнул, что на кошачьем языке значит, что волноваться не о чем, а на человеческом «я понял, уходим».

«А я сейчас не одна это видела?» – спросила я.

«Не одна. Я тоже видел».

Последний отрезок дороги до дома – одну улицу и два перекрестка – мы шли молча. Больше всего было неловко молчать на перекрестках.

Я разулась, швырнула босоножки в угол. «Ну что, позавтракаем? Будем слушать музыку?»

«Музыку послушаем, – улыбнулся Питер. – У меня».

Приобняв, он мягко направил меня в сторону своей комнаты вместо кухни, и сказал: «Komm», что в немецком значит и «да ладно тебе», и «иди сюда».

Воробьи замолчали. Весь мир замолчал.

VI

На следующий день Питер сказал мне:

«У меня к тебе есть несерьезный разговор. Ты мне нравишься. Я хотел бы с тобой переспать, но есть один момент. Я не хочу отношений и еще сплю с другой женщиной. Поэтому у тебя есть выбор – можем сейчас попить кофе, чтобы ты подумала, или просто приходи ко мне».

Вот это нормальный утилитарный подход. Я подсчитала все разы, когда я могла переспать с кем-то, но не делала этого.

«Ну ладно, – ответила я. – Начнем с кофе, наверное».

Пока вода закипала в турке, я обдумывала это предложение, как договор. Две стороны, далее именуемые… Приложение один, приложение два, я буду приложением три. Все равно он когда-нибудь съедет, и лучше, если бы он съехал прямо завтра.

Чтобы немного отстраниться от своих чувств, я решила звать его «сосед».

Но договор внутри себя все-таки подписала.

* * *

Питер нашел квартиру в трех улицах от нашей, и сказал, что переедет туда в конце месяца.

Следующие три недели мы прожили втроем и в молчании. Если раньше мы могли вместе поужинать или выпить вина на балконе, то теперь каждый сидел в своей комнате и выходил из нее, убедившись, что на кухне или в коридоре никого нет. Если же мы все-таки сталкивались, то Анна вела себя приветливо и пугающе нейтрально, как будто мы обе стоим у раковины в офисном туалете. Мы говорили о погоде и планах на выходные, и неловкость висела в воздухе, как когда одна из вас выдавливает мыло, моет руки и сушит их, а другая делает все то же самое, но нарочито медленно, чтобы не столкнуться в ожидании одного и того же полотенца.

Я знала, что она догадывается, что между мной и Питером что-то есть, но спрашивать ее вслух я стеснялась. Почему-то именно ее мнение меня тревожило – что она обо мне подумает, нам еще жить вместе. Я хотела знать, что она меня не осуждает, но на самом деле ей было все равно, что я делаю и с кем сплю.

Днем Питер и я почти не общались, а вечером я забиралась к нему в кровать, чтобы просто поспать рядом и проснуться подальше от солнца. Мои окна выходили на юг, его – на север. Утром он уходил на работу, вечером он вызванивал меня у подъезда, не поднимаясь наверх, и мы шли на выставки берлинских художников.

Они выставлялись в любых пространствах со свободными и более-менее чистыми стенами: лофтах, галереях, ателье, гаражах, переделанных в мастерские, старых фабриках, церквах и помещениях для детских художественных кружков. Я смотрела, чем он живет, как будто заглядывала в окна жителей