На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

Организатор концерта, с которым я сворачивала кабель, вспомнил про меня и сказал, что клуб в Митте ищет гардеробщицу, работать надо раз в две недели. Я согласилась. Приятель Боря ответил на одно сообщение из отчаянных трех и велел позвонить в бар, где, может быть, я могу пригодиться. Меня взяли в помощницы на самые занятые дни, пятницу и субботу. Раз у меня появилась работа, решила я, надо в остальное время тоже заняться делом. Каждый день, с десяти до пяти, я проводила в библиотеке. Теперь моя жизнь подчинялась расписанию и рутине, появились какие-то регулярные деньги, и мне, на удивление, начало это нравиться.

По выходным мы иногда завтракали втроем: Питер, его соседка Таша и я. В этот раз к ней приехали друзья, и все в основном говорили на немецком. Каждый из нас должен был что-то принести к столу, с нашей стороны Питер выложил сыр, хлеб и яйца. На другом краю стола на тарелке лежали две половинки авокадо, в одном не хватало четверти, а другой оставался нетронутый. И мне так его захотелось, как будто бы я никогда не ела его до этого. Мне даже не очень нравился вкус, но авокадо, как красная рыба, казались мне предметами роскоши, которые я, возможно, смогу себе позволить в будущей жизни. В этот момент я не могла себе представить, что куплю хоть что-то подобное. Смущаясь, я попросила одну дольку и, когда намазала его на хлеб, пообещала себе, что куплю себе авокадо, и этот момент наступит очень скоро.

* * *

Мы не говорили друг другу «Я тебя люблю», но как-то раз Питер сказал: «Ich hab dich lieb». Я в ответ промолчала – не открывать же у него перед носом переводчик, а переспрашивать как-то неловко. Через час я ушла на работу в клуб на смену в гардеробе, оставив эту фразу висеть в воздухе. Компанию мне составлял охранник Михаэль, урожденный берлинец, редкий вид, выглядел как лютый мужик, но оказался очень милым. Мы с ним общались на смеси английского и немецкого и подружились. Пока посетители рубились под дабстеп, выбегая покурить, Михаэль рассказал мне про свое детство в Восточном Берлине и про день падения стены, как плакала его мама и как они пошли смотреть на толпу, которую мы все видели на фотографиях. К концу смены Михаэль делился любовными переживаниями, его девушку звали Матильда, странное имя для молодой женщины, но он ласково называл ее Мотти, – что она живет в Дрездене и скоро приедет к нему, чтобы решить их будущее. Последние две смены про Мотти он ничего не говорил, и тогда я решила узнать у него кое-что сама.

«Михаэль, а что такое „Ich hab dich lieb“?» – по-детски спросила я.

«Это кто тебе сказал?»

«Мой, ээээ, парень».

Михаэль улыбнулся, как я, когда вижу первый снег.

«Ну это, как бы, – он перешел на английский. – Первая стадия любви».

То есть не любит, но подлюбливает, подумала я.

Пока я ждала конца смены под глухой стук бочки, я задумалась, люблю ли я Питера, или для этого слишком рано, и как вообще понять, что ты кого-то любишь?

Подлюбивать – хороший глагол, чтобы описать неосязаемое, нетвердое чувство, которого я боялась, и, кажется, не только я. У влюбленности, как у простуды, могут быть разные симптомы, но процесс заболевания и излечения всегда одинаковый. Вот оно случается в первый раз, и как понять, что в первый, настоящий, это сейчас, а не в шестнадцать, восемнадцать и двадцать лет?

Хочется найти знаки и подтверждения снаружи, но приборная панель, как в машине, должна мигать изнутри.

VIII

Один француз попросил меня спродюсировать съемки его малобюджетного клипа. Ему было нужно, чтобы все выглядело, как Париж, но снимать он хотел в Минске. Я никогда до этого не бывала в Минске, поэтому искала натуру вслепую.

Питеру предстояло ехать на юг Германии к отцу. Немного суматошно собирал, написал кучу списков, собрал два чемодана вещей, как будто бы не на две недели едет, а навсегда. Я наблюдала за его суетой, и в это же время обзванивала операторов в Минске. Питер разговаривал сам с собой.

«Бритва. Носки. Книга!»

Мне было жаль, что он уезжает. Моя новая соседка училась в модной берлинской киношколе, и в нашей квартире постоянно тусовались ее однокурсники и им сочувствующие.

Мне нравилось проводить с ними время, но сил на общение с ними у меня не хватало. В основном они курили на балконе, через окна в пол видели меня, я их. Поэтому я ходила работать к Питеру – за его огромным столом мог бы расположиться небольшой офис.

За день мы могли сказать друг другу слов десять, четыре из них «кофе», а два «хочешь».

Как выяснилось позже, молчать Питеру, в отличие от меня, нравилось не очень. Как-то он сказал: «Ты говоришь несколько слов за весь день, я хочу знать, что происходит».

Но внутри меня ничего не происходило, и я не знала, как это выразить. Я спросила: «Хочешь кофе?» и ушла на кухню.

К нам приходили его друзья-художники и их друзья, не художники. Иногда они спрашивали меня, чем я занимаюсь. Я честно отвечала, что варю кофе три раза в день. В девять, двенадцать и в четыре, когда это уже последний шанс его выпить, чтобы к ночи все-таки уснуть.

Они все говорили по-немецки, и я потихоньку начала что-то понимать. Больше всего мне нравилось, когда по-немецки говорил сам Питер: его речь становилась живой, и мне казалось, что высшее искусство владения иностранным языком – когда ты смеешься вместо того, чтобы закончить предложение, и тебя все всё равно понимают. Я попросила его говорить со мной по-немецки, потому что мне нравилось, как звучит его голос.

«Если бы ты начала мне отвечать на любом языке, это бы мне реально помогло».

Я говорила с ним внутри себя голосом своей мамы: «Да тут и так все понятно». Но обычно так говорят, когда вообще ничего не понятно.

* * *

В ночь перед его отъездом мы лежали в обнимку и долго не могли уснуть. Я рассматривала его брови и ресницы и думала – интересно, это все мое или я до сих пор делю его с кем-то? Наверное, я его люблю, но первая ни за что не скажу. Питер заметил мой взгляд и спросил: «О чем думаешь?»

Я покраснела, как будто он поймал