На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

«Ну я… думаю… о том, что ты сказал мне, когда мы только познакомились. Что ты не хочешь отношений, но что я могу приходить к тебе в любое время. И когда приехала Вера, ты ночевал у меня. Мы больше вроде как не соседи, не друзья, а кто?»

Он приподнялся с подушки. «Ну как кто?»

«Кто?»

«Мы пара. Я же сказал – ich hab dich lieb!»

Я помолчала.

«Ich hab dich auch lieb»[4], – еле слышно прошептала я. «И, может быть, чуточку больше».

* * *

Питер поцеловал меня и сказал, что скоро вернется. Сунул мне в ноутбук конверт с пятьюдесятью евро и подписал: «Не забывай есть». Сначала я возмутилась, подумала, что я содержанка какая-то, а потом решила, что в этой ситуации мне лучше не выебываться.

Тем же вечером я сходила в магазин и впервые за долгое время купила себе авокадо, сыр и оливки. Потому что могу. Я чувствовала себя невероятно богатой. «Вот это жиииизнь», – подумала я.

Мне пришло сообщение. Наконец-то мне ответил один из двадцати шести минских операторов, и он был готов со мной работать.

Я написала ему, что он меня осчастливил, и пошла собираться на смену в бар.

* * *

Питер звонил мне каждый день, поэтому мне все-таки приходилось разговаривать. Я перестала видеться с друзьями, потому что не знала, что им сказать. Они все время участливо спрашивали меня, как мои дела, как продвигаются поиски работы, а мне не хотелось отвечать на эти вопросы. У меня были прекрасные друзья: всем около тридцати, внешне счастливые, образованные, с прекрасной работой и квартирами с деревянным полом. Я приходила к ним поесть, посмеяться, поболтать. Они искренне давали мне советы, желали не сдаваться и продолжать искать. И в разговорах с ними я как будто пыталась найти оправдание, что ищу работу, а не просто ничего не делаю.

Питер звонил, что-то рассказывал, перескакивая с немецкого на английский, и переспрашивал: «Ты меня понимаешь?» Я отвечала: «Да».

Он знал, что я не все понимаю. Через пару дней он сказал: «Приезжай сюда. Я куплю тебе билет».

Если честно, мне уже было все равно. Какая разница, откуда искать Париж в Минске, если я никогда не была ни в одном из этих городов. Через двенадцать часов в автобусе меня встретили Питер и его отец. У деревни не было названия, и я бы предположила, что она называется Нигде.

Я как будто приехала на каникулы, но к незнакомым людям. В дом я вошла, как кошка впервые входит в дом, на полусогнутых ногах – после дня в автобусе их было невозможно разогнуть, – и сразу же завалилась спать.

Утром я нашла Питера под брезентом, он копался в машине. Его отец не сразу понял, что я не говорю по-немецки, и начал со скрипом вспоминать английский. До того как переехать в деревню Нигде, он двадцать лет жил на севере Англии, но потом вернулся на родину, уединился на краю села и почти ни с кем, кроме Питера, не общался. Мы пили чай, и он наконец-то вспомнил и сказал с королевским британским акцентом: «Хорошо, что ты приехала».

Через пару дней Питер уехал в какую-то мастерскую, мы с его отцом остались одни. Он показал мне свою коллекцию фонариков, первую модель макбука и три альбома детских фотографий. Я спросила его, как это – жить столько лет в одиночестве и в глуши.

«Здесь вечеринки проходят только когда кто-то умирает», – сказал отец.

Мне нужно было дописывать диплом, я зависала в документе вместе с интернетом. Файлы застревали в облаке, я буксовала в середине предложения. Я знала, что нужно написать, но у меня как будто забрали все слова. Глаголы на немецкий манер убегали в конец предложения, я отлавливала их и возвращала обратно, как полагается в английской грамматике.

Мне пришла рецензия от научной руководительницы, и она была неутешительна.

Каждый день Питер уезжал на работу, отец перебирался из спальни к телевизору, я отползала на кукурузное поле недалеко от дома. По дороге к полю я не встречала ни одного человека – дворовые собаки, птицы, мыши, снующие в сухой траве. Ростки кукурузы достигали моего пояса. После дождей, а лето выдалось дождливое, вода стояла в канавах, туда падали яблоки и бродили там. Канавы пахли сырой землей и сидром. Я ходила плакать под яблоню и дочитывать книжку Ирвинга «Правила Дома сидра».

Конец лета – это пустота вечера воскресенья, когда нужно на работу, в институт или в школу. Это была освежающая пустота: ничего нет и никуда не надо, кроме как к яблоне у кукурузного поля.

Через пару дней Питер предложил съездить в горы. «Ты Stadtkind[5], поехали, хотя бы на горы посмотришь. Заодно заедем к моим родственникам». На горы мне посмотреть хотелось, на родственников не очень, но это все в одной туристической путевке, так что почему бы и да, поехали.

Перед тем как знакомить меня с теткой, Питер смущенно сказал: «Давай скажем, что тебе двадцать семь».

Кажется, его это сильно беспокоило. С другой стороны, в его возрасте Иисус уже семь лет как воскрес, ну и что теперь?

Я посмотрела на себя в зеркало и подумала: «Я, конечно, порядком заебалась, но хорошо, что в 21 я не выгляжу на 27», и сказала: «Можно, но надеюсь, нам никто не поверит».

По дороге в Баварию мы заехали к его тетке и ее мужу. Она внимательно посмотрела на меня и спросила Питера, сколько мне лет.

«Она сама скажет», – буркнул Питер.

«Двадцать ш-шесть», – пискнула я.

«Ты такая юная», – сказала его тетка.

«Извините», – смутилась я.

Мы сели пить чай. Тетка говорила на швабском диалекте, ее муж тоже, Питер говорил на обычном немецком, я разглядывала свои ногти под столом. В упражнении «побыть кошкой» я брала новую высоту.

Мы сели в машину, и Питер спросил: «Скажи мне, после сегодняшнего дня, после того, как я тебя с ними познакомил, ты все еще хочешь со мной встречаться?»

Я подумала: «Это ты еще с моими родственниками не познакомился».

Дальше были горы. Нас как будто пустили на съемочную площадку рекламы «Милка» с идеально зеленой травой, с нарисованными объемными домиками, обнятыми горами. На проселочную дорогу выбегали бычки и разглядывали нашу машину. После Нойкёльна и выцветших кукурузных полей картинка выглядела явно отредактированной. Реальность как будто бы подкрасили и выкрутили яркость и контраст.

Мы ночевали в кемпинге в его минивэне, а утром пошли в горы