На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

Я вспомнила юриста, сказавшего, что самый рабочий вариант для меня – замужество. Питер крикнул, что сходит за табаком, я вышла, чтобы помыть посуду, и, пока намыливала тарелки, поняла, что, кажется, не готова к такому решению проблем. Можно представить себе, что люди женятся, потому что им так велит что-то изнутри, просто потому что хочется, а не надо. Или заключают брак ради уменьшения налоговой ставки, детей, документов. Но все равно это делается по зрелой любви, а не в состоянии аффекта, когда вы только-только влюбились друг в друга. Возможно, это попадание, но не факт, что мы не промахнемся.

Спустя четыре месяца после того, как мы стали парой, мне было страшно загадывать, как долго Питер и я будем вместе. Мы только начали притираться – его бесил мой бардак, меня его привычка добавлять везде трюфельное масло. Я даже не могла вспомнить, говорила ли я «я тебя люблю» за все это время. Мыльная вода с бульканьем утекала из раковины в трубу. Наверное, говорила.

Я перезвонила маме. Впервые она может дать мне экспертное мнение, ведь замужем она уже дважды. «Я за твоего отца замуж вышла, потому что мама, твоя бабушка, сказала, что тогда квартиру больше дадут», – сказала она.

«Я вообще думала, что родилась по большой любви».

«Ну родилась ты по любви, а замуж я выходила по расчету», – ответила мама.

Мы помолчали.

«Ты его любишь вообще, ну вот если прямо сейчас?»

«Ты полегче вопрос задай мне», – вздохнула я.

«Если ты не уверена, то не иди, – сказала мама. – Не предавай себя».

Положив трубку, я осталась в своей ситуации совсем одна. Мама всегда знает как лучше, но поступать как надо все равно придется мне.

* * *

До переезда я часто слышала от знакомых, что Берлин – город свободы. Но если тебя в чем-то пытаются убедить, хочется из принципа поставить это под сомнение.

Мои берлинские знакомые: начинающие рок-звезды, матереющие диджеи и осунувшиеся художники – на разных языках говорили мне, что здесь возможно все. Основными гарантами этих возможностей были «подождать», «потерпеть» и будущее время. Мы откроем свою галерею. Сколотим группу. Снимем мастерскую по дешевке. И вот тогда мы точно заживем.

Я слушала их монологи о том, что в Берлине можно стать кем угодно и заниматься чем угодно. Свобода в их устах казалась реальной и иллюзорной одновременно. Стать тем, кем бы мне хотелось, просто так я не могла, потому что будущее одновременно упиралось в российский паспорт без вида на жительство и деньги.

Берлин – не Германия, и, несмотря на повсеместную безалаберность, это город, бунтующий против порядка, но подчиняющийся ему. Младенцы получают налоговый номер сразу после рождения. Виды на жительство выдаются, только если для этого есть предпосылки. В супермаркетах пользуются деньгами. Чтобы снять квартиру, нужно иметь чистую кредитную историю и пакет документов.

Диджеи, художники и рок-звезды повторяли фразу Mach Dein Ding, как мантру. Она переводится как «найди себе дело по душе и занимайся им». Это важнее, чем зарабатывать деньги. В Берлине никто не говорит о том, кем они работают, все говорят о том, что они делают вне работы. У каждого второго есть «свой проект». Офисные работники превращаются в творческие единицы. Они сбиваются в объединения и образуют сложные числа.

Десять лет назад делать бизнес в Берлине было неприлично. Квартиру купить тоже считалось зазорным – об этом лучше никому не рассказывать и говорить, что снимаешь ее по старому контракту. Уметь жить дешево и при этом не раскрывать своих источников дохода, упоминая только творческие проекты, – вот это настоящее искусство. Каждый говорит не о том, сколько у них денег, а о том, что их нет. Берлин настолько поверил в то, что он город-банкрот, что стал первой столицей, живущей на дотации федерального бюджета.

Несмотря на свою внешнюю открытость, Берлин – это город-дед. Он сопротивляется любым изменениям, дребезжит над каждым новым законом, ругается на стройки и новые стартапы и, сплевывая на асфальт, бубнит – «раньше было лучше». Берлин исписан граффити, местами заблеван, где-то отреставрирован. Город-банкрот был бедным и сексуальным, а теперь отрастил бока, застроил пустыри, и сексуальность стала не так важна. Он говорит: ладно, приезжайте. Не знаю, как вы тут устроитесь, Бог в помощь. Это город, который любит туристов больше, чем своих жителей. Туристы здесь забывают про все, что оставили дома, – они чувствуют себя свободными. Горожане проходят первый круг – прописка, банк, поиск квартиры, и выходят на второй, бесконечный – зима, хочу уехать; лето, я остаюсь.

После первых трех «медовых» месяцев (счастье, если они выпадут на период с апреля по октябрь), берлинцы приходят в себя, начинают решать проблемы, придумывать их и создавать, потом снова решать, и снова погружаются в поиски, как и в любом большом городе, – жилье, работа, любовь. Это обязательно произойдет. Это не может не произойти.

В Берлине можно быть собой, одеваться как угодно, заниматься своим делом, вообще ничем не заниматься, но говорить всем, что чем-то занимаешься, сибаритствовать, вести себя асоциально или очень социально, просто потому что мало кому есть дело до того, как именно у каждого из нас отъезжает крыша. Все заняты собой, и поэтому можно танцевать так, как будто бы никто не видит. Возможно, кто-то поглядывает и восхищается, кто-то хочет научиться так же, но никто не будет выходить и показывать, как надо, и не станет учить жизни. Все заняты тем, чтобы не уронить свою гирю себе на лодыжку. Вы делайте что хотите. Если будете кричать – мы, конечно, поможем из солидарности. С кем не бывает.

Мне казалось, что я переехала в Берлин в лучшее время, но потом подумала, что лучше переезжать не в двадцать один год, а чуть-чуть попозже, когда жизненные ориентиры сформированы лучше, чем детские кости, и не так быстро ломаются о первые трудности. Мне не хватало ни спокойствия, ни мужества, ни мудрости, а еще мне тупо не хватало денег.

Чтобы понять, кем я хочу стать, и найти то, что мне подходит, нужно спокойствие, чтобы зацепиться за это и удержаться, не соблазняясь бесконечным количеством вариантов, нужна мудрость. А чтобы решиться на любую авантюру и выдержать ее до конца, нужно не только мужество, но еще и дисциплина. Чтобы выжить в Берлине, мне нужно было приехать сюда чуть более устойчивой и быть себе другом, сестрой и матерью, а я стала себе заклятой подружкой, которая пользовалась любой возможностью дать