На этой планете взрослых нет - Даша Охоцимская

в уличной обуви, и все, кто шел нам навстречу, говорили нам, что в такой обуви на тропу нельзя и мы ебанулись. Питер просто махал на них рукой, и мы шли дальше. Расстояния казались бесконечными. Мы выпили пива в какой-то туристической хижине, потом пошли обратно, удерживая равновесие после литра на нос. Я подумала, что неплохо было бы это все запомнить и возвращаться к этому воспоминанию, когда не знаешь внутри себя, куда идти. Иди сюда, тут всегда красиво.

Мы нашли место прямо у Боденского озера, это был последний кемпинг из четырех, куда мы заезжали и куда нас наконец-то пустили. Питер принес кофе из местной столовки, мы ели бутерброды и смотрели на Швейцарию из кузова. Оказалось, что Питер жил неподалеку в школе-интернате и поэтому ненавидит маленький немецкий городок, около которого мы остановились. Так я узнала о нем что-то помимо его фотографий.

Через пять дней нас ждало возвращение в Берлин, и от этого было немного страшно. Я не очень понимала, как буду жить дальше, а главное – на что.

Питеру позвонила его бывшая возлюбленная Вера. Она явно была не в восторге от моего существования, но попросила его дать мне трубку.

«Мне надо отъехать на пару дней, ты хочешь посидеть с моими детьми? Я заплачу».

Я не хотела, но у меня что, был выбор?

И согласилась.

* * *

Обратно мы ехали через всю Германию, покупали на заправках обветренные бутерброды, запивали их дорогим дешевым кофе, слушали оперу и какую-то попсу. Я пополнила свой словарный запас Эллочки-людоедки еще на несколько изысканных матерных выражений на немецком, пока мы стояли в пробке.

Я уже пережила знакомство с чужими родителями, теперь осталось пережить знакомство с чужими детьми. К Вере мы поехали вместе. Вечером их надо было уложить, а утром отвести в школу. Она проинструктировала меня, чем их кормить, как включать газ, и показала меня учительницам из начальной школы, чтобы они знали, кому отдать детей.

Детям было пять, семь, одиннадцать. Самая старшая худо-бедно говорила по-английски, остальные клокотали на детском немецком. Я не очень понимала, что они говорят, но научилась делать вид, что понимаю все.

Они были милые, но хитрые. Я люблю детей, с ними, в отличие от взрослых, легко договориться, и они не умеют притворяться. Я для них пришелец, они для меня – граната с выдернутой чекой. Мы поиграли на пианино, я почитала им сказку с ужасным акцентом, показала иллюстрации и почистила домик для Барби. В моей нойкёльнской комнате стоял жуткий бардак, а убираться в чужом доме почему-то всегда намного приятнее, чем в своем. Особенно если он кукольный.

Дети наконец-то уснули, а я пыталась найти удобное место в кровати женщины, с которой долгие годы спал мой мужчина. Все казалось сюрреалистичным – за стеной чужие дети, и на день я живу чьей-то жизнью.

Мои тревоги по поводу работы и того дня, когда истечет виза, растворились.

Только страх проспать школу стал настоящим.

IX

После отказа с очередной работы я пошла к Питеру пешком, чтобы не оставалось физических сил поплакать. Это правило работает в любой ситуации: не знаешь, что делать, – надевай кроссовки и иди через весь город пешком. Конечно, я могла бы пойти домой, но в холодильнике ничего нет, и соседки спросили бы меня, как дела. Что бы я им ответила?

Don't nobody know my troubles but God

Oh, Lordy Lord, my trouble so hard

Потом я улыбнулась и сказала бы: девки, вы что. Смотрите, какая прекрасная осень и замечательная жизнь нас ждет.

И умолчала бы про все остальное.

Я открыла дверь в квартиру Питера парой ключей, отданной мне на хранение, заглянула на кухню – на немецком шептало радио, на плите булькали и скворчали сковородки и кастрюли, так же, как у бабушки, когда я приходила домой из школы.

В моей берлинской квартире до такого уюта было далеко – соседки и я появлялись на кухне только для того, чтобы сделать бутерброд и приготовить что-то на скорую руку. Питер вышел из своей комнаты и подскочил к плите. Как мои дела, спрашивать не стал, думаю, по мне и так было понятно. Он накрыл на стол, выложил котлеты с пюре, самую комфортную еду, которую только можно представить, но есть не хотелось. Я подырявила вилкой крахмальное желтое облако, извинилась и сказала, что очень устала. У меня было бы пять минут, если бы Питер загрузил посудомойку, но он сразу же пошел за мной в комнату и спросил, как я.

Врать не хотелось, правду говорить тоже. Вот и что тут скажешь?

Went in the room, didn't stay long

Looked on the bed and brother was dead

Я отчиталась перед ним, как перед юристом, – столько-то сделано, резюме отправлено, на собеседование сходила. Остался месяц, чтобы найти работу. Глаза стали горячими, я спрятала голову в одеяло.

«И если ничего не выйдет, то что?» – спросил Питер.

«Ну сразу я не уеду, конечно, еще можно будет какую-нибудь визу добыть, может, туристическую».

«Ну… есть еще один вариант», – Питер смутился.

Не произноси его вслух. Пожалуйста.

«Мы можем пожениться, – сказал Питер. – А то я не смогу каждый вечер ездить в Москву».

* * *

За пару месяцев до этого я рассказала маме, что у меня появился парень. Ну, окей, мужчина.

Первый вопрос, который она задала – «Он женат?»

«Нет, он вообще отрицает брак как социальный конструкт. Он придерживается свободных взглядов, понимаешь?»

«Не понимаю, – ответила мама. – Но вот увидишь, до конца года он позовет тебя замуж».

Я отмахнулась, да нет, ну какой замуж, мать, ты чего. Питер производил впечатление человека, который не хочет обыкновенную семью. В его комнате стояли книги про полигамию и другие концепции свободных отношений, явно зачитанные. Допустим, я поднялась из любовницы второго плана в его девушку, но это ничего не значит.

Мама тогда хмыкнула, мол, поговорим чуть позже. Кажется, она была бы не против, чтобы я сходила замуж, но вслух говорить это не стала.

И позже наступило быстрее, чем я ожидала.

Высунув голову из-под одеяла, я сказала: «Спасибо за предложение», но понять, всерьез он говорит или шутит, не смогла. Питер ушел поставить чайник, а я достала телефон и ввела в поиске «сколько стоит развод в Германии».

Открыв несколько вкладок, я увидела расценки с четырехзначными суммами и