Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

я больше ни словом, ни намеком не напоминал Димке о Марине, хотя, чего скрывать, порой накатывало на меня желание выложить ему все начистоту. Я это желание всякий раз сдерживал, не хотел быть жестоким с ним. Пусть кто другой, а не я.

Осенью меня перевели в помощники ремонтировщика, а Димка уволился с фабрики, и, я слышал, уехал в деревню, библиотекарем. Что ж, это дело как раз по нему. Пусть живет среди книжек и обворожительных журнальных картинок «в светлых тонах», пусть обкладывает себя фантазиями и выдумками, будто теплой ватой, пусть. Правда, жизнь с ним церемониться не станет, она ведь не я, и боюсь — хлебнет он горького, полным ковшом хлебнет. Жизнь, та, что вокруг, настоящая, и сквозь ватку его достанет и помнет, помнет в своих тяжелых лапах.

Чуть не забыл про Альку Гонобоблеву. Она присохла ко мне, как смола к дереву. А чего кукситься, раз сама в руки идет? Надо брать, что подсовывает жизнь, я так считаю, это во всяком случае полезней, чем тешить себя разными выдумками.

В общем, все у меня нормально, но иногда я ловлю себя на том, что думаю об этой светлой далекой девушке. Ее сфотографировали, и, значит, где-то есть она в мире. Она есть, и что-то во мне откликается на ее дальний свет, и тогда я теряю душевный покой, мне тошно с Алькой, и всего меня переполняет предчувствие встречи с девушкой, как будто сотканной из теплых солнечных лучей. И я понимаю: Алька — это временное, это пока, а Марина — или как там ее зовут — навсегда.

«Нарисуй мне этого парня…»

Максим Золин, выпускник культпросветучилища, заведующий клубом, а заодно и библиотекарь в Ширяихе, отужинал вместе с хозяйкой дома, у которой он квартировал, покурил в печную отдушину и сел было за письмо однокашнице своей Лене Ивлевой, которая в этот самый час, может быть, тоже отужинала с хозяйкой и взялась за книжку. Максим посидел над чистым листом бумаги в клеточку, сосредоточился и ясно увидел Лену там, за сотни верст от него, — пухленькую курносую девчонку с толстой пшеничной косой. Он увидел ее так подробно, словно она рядом, по другую сторону стола, заволновался и вывел: «Милая Ленка, здравствуй. Как ты живешь-пожи…»

В это время хлопнула дверь на крыльце, раздались быстрые шаги, пыхтенье и возня за стеной, и на пороге как вырос Витя Лысков, сын председателя Ширяихинского сельсовета.

— А вас папа зовет… Сказал: «Ноги в руки — и ко мне», — выпалил он задышливо.

Максим из принципа помедлил:

— Что там еще?

— Не знаю… Телевизор смотреть будете. Там какая-то передача, вот-вот начнется.

Максим ничего не мог понять. А Лена, казалось, все еще была по ту сторону стола и пытливо смотрела, ждала, что он решит. Максим вздохнул, поднялся со стула: «Уж этот мне Лысков… Приспичило ему, что ли?»

На ходу застегивая пальто, хлопая сапогами, обутыми на тонкий носок, Максим вслед за Витей спустился с крыльца в мокрую, ветреную апрельскую темень. Он все недоумевал, зачем его звал Лысков. Неужто смотреть телевизор? Откуда вдруг такая забота?..

Витя резво шлепал впереди по грязи и лужам. Максим едва поспевал за ним. Он ничего не различал в темноте и жалел, что оттепели и дожди согнали снег: снег все-таки белый и ночи от него светлей. Наконец, глаза его несколько освоились и, кроме цепочек окон слева и впереди, стали различать полуобвалившуюся белесую каменную ограду церкви, саму церковь, окруженную старыми березами, на которых хлопали крыльями и перекликались грачи, и, наконец, небо, более светлое, прозрачное, чем облака, что гуртом, медленно и тяжело плыли над колокольней.

Дом Лыскова — добротный, обшитый свежим тесом — днем выделялся в селе долговязой телевизионной антенной, а вечерами — синюшным, холодным «дневным» светом. В три окна лился этот свет сквозь нагие вишенники в палисаде. Ветки шевелились под ветром, перекрещивались, студеные отблески текли по их красноватой кожице. Максим, проходя мимо, увидел за двойными рамами, в комнате, сухую фигуру председателя сельсовета. Лысков расхаживал там из угла в угол, он всегда так делал, когда долго ждал кого-то и терял терпение.

Мальчик уверенно взошел на крыльцо, толкнул дверь, мелькнул по освещенному желтенькой лампочкой коридору и, отворив дверь, утепленную толстой обивкой, громко доложил:

— Привел. Сейчас идет.

Максим переступил порог и остановился на круглом половичке.

— Да скорей, скорей. — Лысков нетерпеливо взял его за руку и потянул в переднюю.

— Я хоть сапоги сброшу, — предупредил Максим.

— Пальто уж там скинешь, — сказал Лысков. — Начнется вот-вот…

«Что начнется-то?» — подумал Максим, сбросил сапог, другой и пошел на голос Лыскова, который был уже в передней и торопил:

— Начинается, иди сюда…

В углу комнаты, точно окошечко чулана или сельской баньки в предвечерье, посвечивал экраном телевизор.

— Ну, гляди как следует, в оба гляди, — строго сказал Лысков и прихлопнул ладонью по клеенке на столе, и сам подался к телевизору, вытягивая шею, точно был близорук.

Максим протер очки платком, опять нацепил их и разглядел на экране телевизора диктора. Диктор внешне спокойно, уверенно, с еле сдерживаемым ликованием в голосе читал о первом космическом полете и первом космонавте, гражданине Союза Советских Социалистических Республик Юрии Алексеевиче Гагарине.

— Сейчас покажут, — предупредил Лысков и ковырнул сгибом пальца один глаз и другой. — Золото — парень. Ну, свой в доску… Вот он… Запоминай.

Максим кивнуть не успел, как на экране появился обыкновенный молодой человек — с короткой стрижкой, с удивительно светлой, открытой улыбкой и смеющимися глазами.

— Ведь как сказал, — растроганно говорил Лысков. — «Поехали» — сказал. Это в космос-то — «Поехали!» По-русски. По-нашему. Ай, молодец.

Опять появился на экране диктор, а затем — панорама большой стройки.

Лысков выпрямился, повернулся на стуле, и Максим ощутил на себе его твердый и острый взгляд.

— Запомнил?

— Да, спасибо, а то бы не увидел…

Лысков усмехнулся, и усмешка ничуть не смягчила его властного, решительного, обветренного лица, напротив, лишь подчеркнула его обычное выражение.

— Нарисуй мне этого парня