Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

более долгих прощаний, шепотов, поцелуев, сначала одиноких, настойчивых — моих — в сомкнутые губы, а когда мне надо уж уходить — взаимных, томящих, мучительных. Они — последнее, что позволяла Надя, а дальше — «Нельзя, нельзя, я обижусь, слышишь?..» — барьер, стена, заложенная на брус дверь, в которую не достучишься, хотя — я это чувствовал — дверь еле терпит, да брус крепок, дубовый, не хуже железа…

Этой дорогой я ходил часть лета, осень и чуть не всю зиму, да что там ходил — летал дважды в день, туда и обратно, настолько мне это было по душе. Да и работал, ел, спал, вообще жил именно для того, чтобы, выполнив положенное и выпутавшись из докучливых забот, надеть не ахти какую теплую, но модную куртку, она мне шла, нахлобучить шапку, сказать своим домашним: «Я ушел, скоро не ждите» — и лететь к Наде. Удивительно, но все, что ни встречал я на пути — будку железнодорожника и взгорок, напоминающий спину мамонта, высохшие, зыблющиеся по ветру буро-коричневые и желтые травы, синиц, ближе к зиме появившихся на деревцах, дзинькающих тихонько, точно жестяные колокольчики, тот же колодец, — все подтверждало мое приближение к ней, все было для меня Надино.

Надин, уж навсегда ее, и магазин, в котором мы познакомились, вернее, приделок при магазине, где устроено было кафе в виде сказочного теремка — с деревянной резьбой на двери и стенах, с медной чеканкой, изображающей улыбчивое, с человечьим круглым ликом, солнце, тройку, девушек с ведрами на коромысле. К слову, во множестве появились в нашем городе такие теремки; в них продавали сдобу, чай, кофе и соки в разлив, те самые, что до теремков пылились в трехлитровых банках на самых верхних полках магазинов. Работали в этих теремках девушки в кокошниках и платьях с вышивкой, напоминающих старинные или те, в которых выступают исполнительницы русских народных песен.

В теремок-кафе загнала нас гроза, наверно последняя в том году, августовская — с ленивым громом, который и поворчал-то всего раза два или три, и бледными вспышками где-то глубоко в лиловой вате облаков. Так или иначе, полил дождь, и мы зашли в теремок переждать его. А Надя там работала.

Мы сели за круглый красный столик с красными креслами, и Серега предложил выпить кофе или сока. Мы согласились, подошли к стойке, стали выбирать, кому какой сок, их там было выставлено шесть или семь — от березового до томатного. Серега все же захотел кофе.

— Кофе нет, — ответила Надя.

— Это почему же? Неужто весь выпили? Ай-я-яй.

Надя кивнула на сверкающий никелем и эмалью, то ли венгерский, то ли румынский аппарат, занимавший добрую половину стойки.

— Машина не работает.

Серега, явно заигрывая, похлопал аппарат по никелевой решетке.

— Ай-я-яй, такая нарядная и поломалась? Вот жалость-то. Починить, а?

— А вы можете? — прохладно, но уже с улыбкой в темно-карих, словно кофейные зерна, глазах спросила Надя.

— Да чего я для тебя не сумею? Только скажи.

Надя рассмеялась.

— Тогда идите к заведующей, договаривайтесь. Я не против.

Серега, перегнувшись через стойку, продолжал в том же духе, усмехаясь, поглаживая свои ржаные усы. А мне это вдруг надоело, хотя жажда меня не мучила, и я сказал Сереге, чтобы он бросил пока баланду травить и дал нам возможность взять сок.

— Ах, извините, — осклабился он, лениво подвинулся и застыл, избоченясь, неотрывно, в упор глядя на девушку.

Я взял виноградный сок, Генка — березовый. Мы отошли к столику, сели, отпили по глотку.

— А ничего, — сказал Генка, показав глазами в сторону стойки, и причмокнул.

Я чуть не заспорил с ним: какое там ничего, просто красавица, но сдержался.

— А охмурит он ее, — сказал Генка после второго глотка, — вот увидишь. У него не сорвется.

На этот раз он говорил о Сереге, и я знал, что он прав, сам уж начинал тревожиться. Серега мог «охмурить» любую девчонку, делал он это уверенно, даже с ленцой, делал везде, при всяком удобном и неудобном случае. Прежде я спокойно относился к этому, разве что завидовал: «Ну, и мастер кадрить!» А теперь он представился мне вроде паука, который поймал хорошенькую бабочку и методично опутывает ее липкой, на вид безобидной паутинкой, вяжет по рукам и ногам. Даже сок встал мне поперек горла — так сделалось муторно.

Я поставил недопитый стакан рядом с пустым, Генкиным, и подошел к Сереге.

— Мы отваливаем. Ты идешь или остаешься?

Он, улыбаясь победно, помаячил ладонью в воздухе.

— Ну, пока, Надя. Увидимся еще.

Я дошел с ними до магазина культтоваров, прикинулся, что мне надо купить там кассету, переждал, когда они отойдут подальше, и свернул в параллельную улицу, а с нее, через скользкий после дождя, мокрый овраг, напрямки — опять в теремок.

Надя (благодаря Сереге я знал теперь ее имя) была еще там. Пока я отсутствовал, в теремок набились люди, вышедшие из кинотеатра, вдоль стойки выстроилась очередь: девчонки в вельветовых брючках и джинсовых юбках, с японскими зонтиками, которые они, входя, складывали, словно бабочки крылья, парни в цветных рубашках, родители с детьми.

Я постоял минут пять, может, десять, потом вышел из очереди. Увы, не умел я, как Серега, да и хвост за мной нарос, неудобно было бы отвлекать Надю от работы.

С того дня я повадился в теремок. Всякий раз, направляясь туда, решал: подойду и заговорю, ну чем я хуже Сереги? Я лизал там мороженое, перепробовал все соки, однажды заказал чай со сдобой, хотя перед этим пил чай дома, и все не мог заговорить с ней. Как только подходила моя очередь и Надя, подняв на меня коричневые, блестящие, по-восточному прорезанные глаза, спрашивала: «Вам что?» — в голове делалось пусто и гулко, точно в барабане, — хоть бы одна мысль, одно слово! А ведь перед этим были, были всякие слова и мысли.

Со временем она стала узнавать меня, именно как постоянного посетителя. Ее привычное, вежливое: «Вам что?», когда она обращалась ко мне, звучало вроде бы мягче, теплей, порой с улыбкой.

А время шло, и я чувствовал, как оно уходит. Кроме