Половодье в городе - Александр Васильевич Малышев

ней под лампочкой. Он глазам своим не поверил — так похож был портрет. Шумно, облегченно вздохнул, сел за стол и некоторое время сидел просто так, в свое удовольствие, сидел и смотрел на книги, на печку, в которой подергивались голубым пеплом рубиновые угли; над ними при порывах ветра взлетали, шевеля и сбрасывая пепельные хлопья, призрачные, фиолетовые язычки. Максиму почудилось: и книги, и огоньки, и электрическая лампочка, и ночь, выглядывающая черным оком из-за прикрепленной к раме вместо занавески газеты, — все они не только понимают его ощущения, думы, но и разделяют их.

Он выкурил сигарету и стал раскрашивать портрет — уверенно одарил первого космонавта синими ясными глазами, плотным пшеничным волосом, такой был у Лены, и тем полевым, здоровым, золотым загаром, что круглый год не сходил с лиц механизаторов.

Закончив работу, Максим закрыл печку, оделся, погасил свет и, выходя в коридор, ощутил, какое настоялось в библиотеке сухое, живое тепло и как холодно, неуютно в коридоре, где он споткнулся о банки с кинолентой, как шумно от ветра и темно на улице…

Озабоченно, не теряя в темноте натоптанную тропку, Максим дошел до дома, поднялся на крыльцо, было потянул дверь на себя, но задержался, поднял лицо к небу. Оно посветлело, стало прозрачным, и уже не сплоченные, а отдельные, лоскутные облака мохнатыми тенями неслись над Ширяихой. И опять, теперь во всей полноте, Максим испытал острое, радостное чувство, что жизнь отныне переменилась, что и земля, и все, что ни есть на ней, сдвинулось с места, потянулось всей громадой своей вслед за этим славным парнем…

К полудню чистое, звонкое, словно бы отмытое от лиловых облачных пятен и заново выкрашенное небо сияло над Ширяихой. У крыльца сельсовета, над которым, между двух красных, хлопающих на ветру флагов, был укреплен портрет космонавта, собралась небывалая толпа, просто не верилось, что село столько вмещает в себя народу. Обыкновенно выглядело оно малолюдным, пустым, разве что женщина пройдет к магазину или колодцу, пробегут дети из школы; нарушая сельскую тишину стуком мотора и частыми выхлопами, проедет от церкви, где хранится семенной фонд колхоза, механизатор на колесном или гусеничном тракторе… Сегодня вся Ширяиха тут, у крыльца, да мало Ширяиха — и Алексино тут же, в толпе, Головино, Исаево… Все тут: и детвора, и старики, и народ помоложе.

Лысков, свежевыбритый, праздничный, помолодевший, в белой рубашке с галстуком, драповом пальто и — наверняка — в том костюме, в котором он ездит на сессии райсовета, может, с медалями и орденскими планками на груди, говорил, напрягая голос:

— …Вот, товарищи, какая сила у нас, какая техника и наука, люди какие. Вот он, первый наш космонавт, Юрий Гагарин. Я вчера видел его по телевизору. Он вот такой — простой и замечательный. Он… как мы с вами, наш завклубом верно его изобразил…

Многие в толпе зашушукались, стали искать Максима глазами, одобрительно кивали в его сторону, смотрели с добрым любопытством, точно дивились: «Ишь, какой он у нас».

Максим смущенно потеребил конверт в кармане пальто. В конверте было письмо Лене. Максим писал, что есть у него возможность ее проведать и, коли она не против, он приедет хотя бы на день… Сейчас он ждал крытую брезентом, в эту пору обычно «до самых глаз» забрызганную грязью машину, на которой привозят в село почту, — чтобы письмо его и минуты не лежало, а сразу же отправилось в путь…

На дороге, в просвете между старыми толстыми вязами показалась машина, она переваливалась, застревая в колеях, и неистово ревела мотором. Максим зашагал ей навстречу — ему не терпелось отдать письмо и посмотреть на портреты Юрия Гагарина, которые, он это знал, напечатаны сегодня во всех больших газетах. А может, есть еще и письмо от Лены, нежданное письмо, почему бы нет, ведь пишет он ей по душевной потребности, не дожидаясь ответа; странно, что с ней пока не случалось такого, ведь должна она почувствовать там, что он думает здесь о ней, ведь это должно быть взаимно.

Знала бы Лена, как помогла она ему вчера. Так бы и полетел к ней, чтоб рассказать об этом. А что, может, так и сделать — взять и прямо вот сейчас поехать? Нежданно-негаданно, вот он — я! И сразу все станет ясно, в первую же минуту. Максим поймал себя на том, что старается разглядеть номер машины и уже прикидывает, совпадет сумма первых двух цифр с суммой следующих, и что делать, если не совпадет? Откуда в нем это? Да от Лены же! Когда они вместе ездили в автобусе и он передавал Лене билетик, она непременно смотрела — счастливый или нет, и если сумма первых цифр не совпадала с суммой последних всего на единицу, говорила, запрокинув веселое лицо, — «к встрече». Если бы к встрече!..

От нетерпения Максиму стало трудно дышать, и он побежал навстречу машине, что жужжала на раскисшем проселке, будто муха на липучке.

Надежда

…Минут десять ходьбы по железнодорожному полотну, мимо длинных темных складов с крупными, выведенными зеленой краской буквами на воротах — «НЕ КУРИТЬ!», по вдавленным в песок и гравий смоленым шпалам или по тропинке, бегущей краем насыпи, потом вправо от переезда, и еще десять минут по асфальтовому половичку, обсаженному молоденькими тополями, кленами и рябинами; место тут голое, ветреное, кроме деревцов лишь репейники вокруг топорщатся да почерневший жесткий конский щавель; параллельно тротуару, за канавой, тянется дорога, и на ней, как правило, фыркает обгоняющий меня автобус: он приостанавливается напротив пятой школы и, не дожидаясь меня, с тяжким вздохом отправляется дальше. Половичок сворачивает в длинную, одноэтажную деревянную улицу, которая и называется Крестьянской. И прямиком по этой улице, вдоль палисадов и домов с узорными наличниками, белыми кружевными занавесками и цветами в горшках за стеклами, до колодца в виде тесовой будочки, а от колодца влево, к старой плакучей березе; под свесившейся, мелкой, неспокойной ее листвой, между кустами шиповника — приотворенная, точно ждущая меня и потому не запертая на щеколду калитка. Еще десяток шагов мимо разоренных, отплодоносивших грядок и таких же пустых вишневых деревьев, смородинных кустов и корявых яблонь, и вот — крыльцо, которое наверняка помнит еще мои вчерашние, поздние, неохотные шаги. И наконец, сени — узкий коридорчик, свидетель наших все