Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

– Понял? Теперь второе – ты хотел обратить внимание на нищету, что плодить таковую негоже.

Хотя и такое утверждение Ветлицкому показалось вздорным, на опознаниях стало ясно, что все потерпевшие были женщинами молодыми и состоятельными. Две из них даже в милицию пришли в приличных шубках, так о какой же нищете могла идти речь? Что-то здесь у Семёна не вытанцовывалось, но Андрей соглашался, страшась его выходок.

Третий пункт и вовсе попахивал мистикой, почерпнутой из прикольной литературы, якобы бивший от удара должен был зарядиться какой-то энергией и вдохновением для того, чтобы лучше писалось (так и хочется заметить – бред сивой кобылы), но это Андрей сейчас так думал, а тогда, только молча кивал головой.

– Ты не кивай, не кивай, а повторяй, чтобы лучше запомнить. Завтра дознавательнице на допросе всё в точности повторишь, и не дай бог, чего-нибудь перепутать.

После того как он запомнил третью причину, была ещё и четвёртая, то есть опер действовал по принципу – кашу маслом не испортишь и чем больше «натрещим» в протокол, тем правдоподобней будет выглядеть. Так на четырёх причинах и остановились… это завтра, когда ему придёт в голову пятая, совсем уже беспонтовая, идея о близости конца света, Семён не постесняется даже при Наталье Петровне выдать таковую, но о том чуть позже, а пока – суббота.

Перед входом в камеру изолятора дежурные обыскали Ветлицкого и, найдя краткие записи, которые делались наверху, только головой качали, передавая один другому листы бумаги. Может, они удивлялись ловкости «работы» оперативников, а может, и правда негодовали, ведь не все же милиционеры были посвящены в тонкости разработки дутого дела.

Ночь Андрей опять провёл без сна. Серёга с Цыганом тихо беседовали между собой. Все разговоры у них крутились вокруг двух-трёх человек: то о какой-то Петровне рассуждали полушутя (было понятно, что Петровна – голубой, на положении денщика жил в тюремной камере, и слыл одним из обиженных), то об Ивановиче – опере на тюремном «продоле». Последнего они крепко побаивались. Не имея ни малейшего представления, Андрей почти не вникал в то, о чём говорилось в его присутствии, голова кружилась от своих проблем: при одном только воспоминании о 742-м кабинете сердце начинало бешено колотиться, узоры на потолке принимали зловейщие очертания, даже собаки во дворе изолятора начинали ворчать как-то по-особенному. Завтра уже первое декабря, вернее, послезавтра, начало зимы. Нынче она, пожалуй, будет суровою, уже и теперь нижет холодом из-за «решки». Господи, как быстро привыкаешь к тому, чего и врагу бы своему не пожелал! Состояние такое, словно бы забылся тяжёлым сном и никак не можешь очнуться. Понимаешь, что происходящее необъяснимо ужасно, такого просто не может быть, однако же… Ещё полгода назад Андрей не знал, в чём отличие оперативника от постового милиционера, а теперь всего лишь за неделю прибывания на ИВС такого навиделся. Послезавтра всё начнётся заново: опера будут репетировать с подозреваемым, дознавательница, изображая этакую беспристрастную посредницу между ними и допрашиваемым, заполнять «липовый» протокол, а настоящий преступник будет гулять на воле.

Попытка самоубийства

В понедельник утром Андрея снова вызвали на допрос всё к тому же молодчику с лицом «железного Феликса». Отдохнувший за воскресенье оперативник жаждал наверстать пропущенный день и взялся вкачивать в Ветлицкого сразу два происшествия: одно непосредственно на улице, что находится в районе рынка, а второе – на Трудовой. Причём здесь была знакома только остановка с одноимённым названием, но даже не на нужной улице.

Они никак не могли понять друг друга, наконец всё закончилось сплошными оскорблениями и угрозами в адрес Ветлицкого, лихорадочными поисками листа чистой бумаги и новым чертежом, выполненным той самой рукой чекиста, о чистоте которой так пёкся основоположник революционной законности. Вальяжная Наталья Петровна неспеша заполняла протокол допроса, уличную сцену Андрей худо-бедно запомнил со слов настырного оперативника и теперь не без его редких, но нетерпеливых подсказок излагал своими словами, а вот с целями случилась заминка. Семён уже со стула несколько раз приподнимался. Ах, если бы не присутствие дознавательницы… Как ни гримасничал, строя жуткие глазки, строгий репетитор, но многое из того, о чём он внушал вчера, перепуталось в памяти и забылось. Впрочем, даже то, что уже было сказано до этого, не вызывало у Натальи Петровны большого энтузиазма: какая-то усталость от учеников, а то ещё подзарядка энергией от рукоприкладства… И тут «мента» осенило.

– Да он же ещё днём об самой главной своей причине упоминал, забыли, Андрей Андреевич.

– Какой главной?

– Задёргался…

– Ей-богу, не…

– Вот-вот, о Боге, о конце света… напомнить? – С этими словами оперативник наклонился к тумбочке и поставил на стол чёрный пластмассовый органайзер с целым набором каких-то блестящих штучек, притом многозначительно посмотрев на опрашиваемого, процедив сквозь зубы:

– Он о конце света распространялся, вот и выходит, что на это нужно было кому-то обратить внимание.

– Я такого не говорил.

– Забыл?

– Да при чём здесь конец света, что я, сектант какой-то, и подписывать протокол не стану с такой галиматьёй.

– Станешь, как миленький станешь. Ты у нас, всё подпишешь.

С этими словами оперативник поднялся из-за стола и пошёл к двери. «Всё, – подумал Ветлицкий, – теперь он и дознавательницы не побоится, хотя они все здесь, видать, заодно…»

Путь к органайзеру был свободен. Вот случай разделаться с этой жизнью, возможно, последний, дальше пойдут одни издевательства, цепь унижений и всё равно смерть. Вспомнились слова элегантного майора: «…Тебя доставят в суд на носилках». – Чего ещё ждать, пока на Андрея не повесят все эти мутные дела?

Ветлицкий срывается с места и прыгает на стол, хватая ножницы из органайзера. Наручники мешают, нужно поднять рубашку, майку и ударить себя в живот… От двери прыжками несётся опер, сходу он толкает Андрея со стола, тот падает и локтем задевает раму. Слышится звон стекла, чей-то крик, может, Наталья Петровна визжит с перепугу, но сознание почти отключается, припоминается только, что уже на полу несколько человек пытаются отобрать у него ножницы. Потом Ветлицкого усаживают на стул…

– Я больше не буду плясать под вашу дудку, хватит исполнять все дурацкие прихоти и разрешать умозаключения. Такое обращение вы называете корректным?

– Хорошо, хорошо, – быстро соглашается дознавательница, вот вам протокол, только подпишите, и всё…

– Не буду я выдумки, которые вы тут со своими оперативниками изобретаете, подписывать.

– Согласна, только тогда так и отметьте, своей рукой.

С Андрея снимают наручники, но окружающие стоят настороже. Ветлицкий, несмотря на неудобство, боли от ран не ощущает, но мокрая майка липнет к телу, берёт авторучку и пишет, что