Капкан захлопнулся - Алексей Дмитриевич Козловский

столе лежали медицинские инструменты, ножницы, в том числе и «самбист» издевательски предложил врачу убрать их подальше, но тот на такую шутку никак не отреагировал. Казалось, ему вообще не нравилась эта профессия, да и кому придётся по душе изо дня в день осматривать трупы, полутрупы или таких, как этот, доходяг с пятнами синяков на теле, измерять длину рубцующихся ран. Врач смотрел и записывал, а Ветлицкий думал, что все они заодно: оперативники, следователи, эксперты, но позднее, когда в очередной раз городская прокуратура возобновила дело на избивавших его милиционеров, следователь заверил, что бить у нас никого не положено и те из работников милиции, которые распускают руки, понесут должное наказание. На что пострадавший только махнул рукой:

– Да что вы говорите, судебный врач вряд ли что отразит в своём заключении, он, похоже, с оперативниками запанибрата.

– Нет, он очень опытный работник…

После этой фразы Андрей пожалел, что в своё время, опасаясь делать «резкие» движения, не приспустил пояс брюк, где на правом бедре у него красовалось несколько синяков, следы от которых даже сейчас ещё ясно просматриваются.

В изолятор Ветлицкий вернулся слегка встряхнувшимся. Возле знакомой двери, зная, что тяжёлая рука дежурного может задеть по животу, он осторожно предупредил его насчёт ранения.

– Мы в курсе, – сказал шмонавший лаконично, и вообще здесь не было заметно проявления какой-то грубости. Чувствовалось, что обслуга занята своей повседневной работой, и всё – ни больше, ни меньше.

Быт налаживается

Сразу после того, как Ветлицкого доставили из больницы, Афганец, так звали временно исполняющего роль начальника ИВС, капитана, выпроводив «шмональшика», стал по-дружески внушать, что замахиваться на свою жизнь нехорошо. Здесь, в подведомственном ему учреждении, Андрея пальцем никто не тронет, только боже упаси полоснуться хотя бы «мойкой». «Мойка» – это лезвие от бритвенного станка. От подопечных своих он лезвия тоже прятал, изымая их не только из передач, но и у всех, кто попадал в ту «хату», где сидел Ветлицкий. Тогда он сказал Афганцу, что если они к нему относятся по-человечески, то почему же он должен их подводить, вот кабы тот помог от сокамерников-опекунов освободиться, на что начальник развёл руками:

– Не всё в моей власти, понимаете… – И потом на утренних поверках всегда спрашивал, вроде бы у всех, но стараясь посматривать на меня: – Как дела, жалобы есть?

Конечно, смешно было в таком положении жаловаться Афганцу, когда он сам нацелился на оперативную работу, отсюда и альтруизм в отношении к заключённым – излишний шум ему был не нужен.

Заключив джентльменское соглашение, беседующие разошлись относительно, на сколько такое было возможно, удовлетворённые друг другом, и пока Андрея дежурно обыскивали уже у двери «хаты», он обратил внимание на полиэтиленовый пакет с продуктами и вещами… Что-то до боли знакомое было в этом слегка помятом пакете… Закончив «шмон», дежурный протянул две бумажки – оказалось, опись того, что передавали родственники. «На киче» в таком случае спрашивают, от кого, и если друзей и родных в данном городе много, то можно перебрать не одну фамилию, пока разводящий не кивнёт удовлетворённо, здесь же, кажется, вообще никто не спросил про такое, если приняли, значит – получи и будь доволен, только распишись в обеих квитанциях, что есть в наличии: сахар – одна пачка, мыло – два куска, зубная паста… но к тому времени Андрей уже кое-чем обзавёлся. Дело в том, что днём раньше, когда его, как слона, напоказ водили по кабинетам начальства, к полковнику Степаненко, тому самому, который тыкал в представляемого перстом, убеждая признать в себе преступника, Ветлицкий пожаловался ему, пребывающему в хорошем расположении духа, не знаю по какому случаю, но теперь в полковничьей форме, что его подчинённый на просьбу о зубной пасте только ухмыльнулся и поинтересовался запахом изо рта. Полковник на такую жалобу отреагировал тотчас, позвонив кому-то:

– Валера, купи немедленно зубную пасту – и ко мне!

Через пять минут я уже держал в руках приличную тубу с пастой, в мягкой, полиэтиленовой упаковке.

– Спасибо, Григорий Васильевич.

– Ничего, а сознайтесь, Андрей Андреевич, что вы меня сегодня не узнали…

– Почему я вас должен был не узнать? – решил не подыгрывать Ветлицкий полковнику.

– Как же, ведь до этого вы меня видели только в гражданской форме.

Так вот где собака зарыта! «Ну, твои-то работники из шкуры лезут, чтобы втереть потерпевшим очки, и то они запинаются, а такого-то „генерала“ да не узнать», – подумал Андрей, но вслух ничего не сказал.

Появление в камере передачи несколько оживило соседей «самострела», но не обрадовало настолько, как её истинного владельца. Уголовники были сытыми, имели домашнюю «сменку», а Ветлицкий был рад, кроме всего прочего, считай, первой весточке из того, параллельного, мира: обыкновенным комнатным тапочкам, клетчатой рубашке, простому хлопчатобумажному полотенцу и, простите, его стареньким, чистым плавкам. В тюрьме эту часть нижнего мужского белья презрительно именуют «дольчиками», и как после объяснил один рецидивист: «Тюрьма, Андрей, ходит в трусах», но обращать внимание на такую мелочь, Ветлицкий не счёл нужным, кто-то ходил и в плавках. Кроме белья в той «дачке» был сахар, лук, печенье и дешёвенькие конфеты. Чувствовалось, что родичи с кем-то проконсультировались. Правда, не было бритвенных станков, их изъяли при досмотре и положили в каптёрку, чтобы вернуть при отправке, но не на волю, до воли ещё было, как до Луны пешком.

Много чего нельзя в том безбожном и жутком мире. Один заключённый на полном серьёзе говорил, что в России существуют целые институты, работающие над проблемами того, как сделать тюремную жизнь рационально невыносимой.

– Всё – от питания до обстановки в камерах, от распорядка дня до правил поведения продумывается в мелочах.

Андрей, правда, усомнился в таком объяснении тех условностей, которые составляют основу невольничьего существования, но спорить не стал – институты, так институты, хоть университеты. Теперь же с наслаждением и звериной тоской по воле вдыхал он запахи всего, что передали. Вот, казалось, посидеть бы минут пять на завалинке своего деревенского дома да и умереть можно. Почти с такой же безнадёгой позднее, в тюрьме, он будет мечтать о стакане сладкого чая и куске белого хлеба с маслом: «Съесть бы и тоже…» – всё тоже.

«Мало же человеку надо, – думал Ветлицкий, разбирая принесённую снедь: сахар, или на тюремном жаргоне „глюкозу“, головку-другую луку, зубок чесноку, – и сиделец уже счастлив». Поддержишь себя углеводами, не будет кружиться голова, подкрепишься витаминами – не выпадут зубы, станет крепче иммунитет, а то схватишь влёт какую-нибудь заразу и будешь чахнуть. Удовлетворившись в малом, стал мечтать о байковом одеяле, о