По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

перед собой живую плоть, налетал на мусорный фургон, стоявший у Военно-Морского магазина, и разбрасывал по мостовой старые конверты, комки волос, бумажки, измазанные кровью, или чем-то желтым, или типографской краской, и швырял их в гипсовые ноги, в фонарные столбы, в стенки почтовых ящиков, заставлял их ожесточенно лепиться к окрестным оградам.

Мэтти Стайлз, смотрительница дома на Браун-стрит, которая, нахохлившись, сидела в цокольном этаже, подняла голову. По тротуару несло пыль. Она проникала под двери, сквозь оконные рамы, покрывала сундуки и шкафы. Но Мэтти это не трогало. Она была из невезучих. Она думала, что место будет надежное и на нем удастся скоротать лето. Хозяйка умерла, хозяин тоже. Мэтти получила работу через своего сына, полицейского. Дом с таким цокольным этажом ни за что не уйдет до Рождества – так ей сказали. Ей надо было только показывать дом покупателям, которые приходили от агента с разрешением на осмотр. Она всегда обращала их внимание на цокольный этаж, на то, какой он сырой. «Видите, на потолке пятно». Вон оно, отлично заметно. И все равно, покупателю из Китая дом пришелся по вкусу. Годится, сказал он. У него было свое дело в городе. Какая же она невезучая – всего через три месяца переселяться к сыну в Пимлико[110].

Зазвенел звонок. Пусть его звонит, пусть, пусть, проворчала она. Она больше не будет открывать дверь. Какой-то человек стоит у порога. Она видела ноги на фоне ограды. Пусть звонит, сколько ему угодно. Дом продан. Не видит, что ли, объявление на доске? Читать, что ли, не умеет? Или глаз у него нет? Она придвинулась поближе к огню, который еле пробивался из-под бледной золы. Она видит его ноги у порога – между клеткой для канареек и грязным бельем, которое она собиралась выстирать, но этот ветер не дал – из-за него плечо заныло адски. Пусть звонит, пока дом не рухнет, – ей все равно.

А стоял там Мартин.

«Продано», – было написано на полоске ярко-розовой бумаги, приклеенной к щиту агентства по продаже недвижимости.

– Уже! – сказал Мартин. Он сделал небольшой крюк, чтобы увидеть дом на Браун-стрит. А тот уже продан. Розовая бумажка поразила Мартина. Уже продан, а ведь Дигби всего три месяца как умер, Эжени – чуть больше года. Он постоял, глядя на темные окна, покрытые пылью. Это был своеобразный дом, построенный в восемнадцатом веке. Эжени гордилась им. А мне нравилось там бывать, подумал Мартин. Но сейчас на пороге лежала старая газета, между прутьями ограды застряли клочья соломы; на окнах не было штор, и он мог заглянуть в пустую комнату. Из-за решетки в окне цокольного этажа на него смотрела женщина. Звонить было бессмысленно. Он пошел прочь. На улице его охватило ощущение утраты.

Гадкий, жалкий конец, думал он. Я любил там бывать. Но ему не нравилось думать о неприятном. Что толку? – спрашивал он себя.

– «Дочь короля Испании», – напевал он, поворачивая за угол, – «приехала ко мне…»[111]

«Интересно, сколько еще, – думал он, звоня в дверь дома на Эберкорн-Террас, – старая Кросби заставит меня ждать?» Ветер был очень холодный.

Он стоял и смотрел на светло-желтый фасад большого, архитектурно ничем не примечательного, но, безусловно, удобного семейного особняка, в котором до сих пор жили его отец и сестра.

«Она стала неторопливой», – подумал Мартин, ежась от ветра. Но тут дверь открылась, и показалась Кросби.

– Здравствуйте, Кросби, – сказал Мартин.

Она широко улыбнулась ему, показав золотой зуб. Считалось, что Мартин всегда был ее любимцем, – эта мысль доставила ему удовольствие.

– Как поживаете? – спросил он, отдавая ей шляпу.

Она была все та же – разве чуть больше сморщилась, стала еще больше похожа на комара, и голубые глаза еще сильнее выпучились.

– Ревматизм беспокоит? – спросил Мартин, когда Кросби помогала ему снять пальто. Она молча ухмыльнулась. Он был настроен дружелюбно и рад увидеть ее почти не переменившейся.

– А где мисс Элинор? – Он открыл дверь гостиной. Комната была пуста. Элинор отсутствовала. Но она была здесь недавно, раз на столе лежала книга. Ничего не изменилось – Мартин был рад это увидеть. Он стоял у камина и смотрел на портрет матери. За последние годы это изображение перестало быть его матерью и превратилось просто в произведение искусства. Но картина была грязной.

Раньше в траве был цветок, подумал Мартин, глядя на темный угол картины, а теперь – только грязно-бурая краска. Интересно, что она читает? Он взял книгу, прислоненную к чайнику, и заглянул в нее.

– «Ренан», – прочел он. – Почему Ренан?

Он начал читать, чтобы скоротать ожидание.

– Мистер Мартин пожаловал, мисс, – сказала Кросби, открывая дверь кабинета.

Элинор оглянулась. Она стояла у отцовского кресла с ворохом газетных вырезок, как будто только что читала их вслух. Перед отцом была шахматная доска с расставленными для партии фигурами. Но он сидел, откинувшись на спинку, и выглядел сонно и мрачно.

– Сохрани их… Убери куда-нибудь, – сказал он, ткнув большим пальцем в сторону газетных вырезок. Это признак глубокой старости, подумала Элинор, – то, что он просит сохранить вырезки. После удара он стал вялым и неповоротливым, на носу и щеках были видны красные сосуды. Элинор тоже чувствовала себя старой, отяжелевшей и медлительной.

– Пожаловал мистер Мартин, – повторила Кросби.

– Мартин пришел, – сказала Элинор.

Отец будто не услышал. Он сидел, уткнув подбородок в грудь.

– Мартин, – повторила Элинор. – Мартин…

Он хочет его увидеть или нет? Она подождала, пока в голове отца медленно сформируется мысль. Наконец он что-то проворчал. Но что это означает, она точно не знала.

– Я пришлю его к тебе после чая, – сказала Элинор и еще немного постояла. Отец выпрямился и начал переставлять шахматные фигуры. Он по-прежнему не падает духом, с гордостью подумала она. Все так же стремится все делать сам.

Она вошла в гостиную и увидела Мартина, который стоял перед безмятежным, улыбающимся изображением матери. В руке он держал книгу.

– Почему Ренан? – спросил он, закрыл книгу и поцеловал сестру. – Почему Ренан?

Элинор слегка покраснела. Отчего-то ее смутило то, что он обнаружил раскрытую книгу. Она села и положила газетные вырезки на чайный столик.

– Как папа? – спросил Мартин.

Она поблекла, подумал он, глядя на Элинор, – и в волосах появилась проседь.

– Неважно, – сказала она и посмотрела на газетные вырезки. – Интересно, – добавила она, – кто все это пишет?

– Что именно? – спросил Мартин. Он взял измятую полоску бумаги и прочитал: – «…Незаурядный государственный служащий… человек широких интересов…» Ой, Дигби. Некрологи. Я сегодня проходил мимо их дома. Он продан.

– Уже? – удивилась Элинор.

– Вид такой