По морю прочь. Годы - Вирджиния Вулф

Элинор вынула из волос шпильку и принялась разделять фитиль под чайником на волокна. Мартин некоторое время наблюдал за ней молча.

– Я любил там бывать, – наконец сказал он. – Я любил Эжени.

Элинор ответила не сразу.

– Да… – проговорила она без уверенности. Она никогда не чувствовала себя рядом с Эжени непринужденно. – Хотя она все преувеличивала, – добавила Элинор.

– Ну, разумеется, – засмеялся Мартин, по-видимому что-то вспомнив. – Чувства меры в ней было меньше, чем… Его пора выбросить, Нелл, – перебил себя он, раздраженный ее возней с фитилем.

– Нет-нет, – возразила Элинор. – Он вскипает вовремя.

Она помолчала. Протянув руку за чайницей, она отмерила чай для заварки, считая:

– Одна, две, три, четыре.

Она пользуется все той же старинной серебряной чайницей, отметил Мартин, – с задвижной крышкой. Он молча смотрел, как сестра методично отмеряет чай: одна, две, три, четыре ложки…

– Мы не спасем свои души ложью, – вдруг резко выговорил он.

О чем это он? – подумала Элинор.

– Когда я была с ними в Италии… – сказала она вслух.

Но тут открылась дверь, и вошла Кросби с блюдом. За ней в комнату вбежала собака.

– Я хотела сказать… – продолжила было Элинор, но она не могла сказать то, что намеревалась, пока Кросби крутилась в комнате.

– Мисс Элинор нужен новый чайник, – сказал Мартин, указав на старый медный чайник с почти стершимся орнаментом в виде роз, который он всегда терпеть не мог.

– Кросби, – сказала Элинор, все еще орудуя шпилькой, – не одобряет новых изобретений. Кросби и метрополитену себя не доверит, верно, Кросби?

Кросби усмехнулась. Они всегда говорили о ней в третьем лице, потому что она никогда не отвечала – лишь усмехалась. Собака принюхалась к блюду, которое Кросби только что поставила на стол.

– Кросби слишком раскормила животину, – сказал Мартин, указывая на собаку.

– Я постоянно это ей говорю, – откликнулась Элинор.

– На вашем месте, Кросби, – сказал Мартин, – я урезал бы ее рацион и каждое утро устраивал бы ей пробежки по парку.

Кросби широко открыла рот.

– Ах, мистер Мартин! – возмутилась она его жестокости.

Собака последовала за ней вон из комнаты.

– Кросби все та же, – сказал Мартин.

Элинор приподняла крышку чайника и заглянула внутрь. Пузырьков пока не было.

– Чертов чайник, – сказал Мартин. Он взял одну из вырезок и начал скручивать из нее жгут.

– Не надо, папа хочет сохранить их, – сказала Элинор. – Он был совсем не такой. – Она положила руку на вырезки. – Ничего общего.

– А какой он был? – спросил Мартин.

Элинор помолчала. Она могла ясно представить себе дядю: он держит в одной руке цилиндр, а другую положил ей на плечо; они остановились перед какой-то картиной. Но как описать его?

– Он водил меня в Национальную галерею, – сказала она.

– Человек он был весьма образованный, – сказал Мартин, – но при этом жуткий сноб.

– Только с виду, – сказала Элинор.

– И всегда придирался к Эжени по мелочам, – добавил Мартин.

– Представь, каково было жить с ней. Эти манеры…

Она выбросила руку в сторону, но не так, как это делала Эжени, подумал Мартин.

– Я любил ее, – сказал он. – Любил бывать там.

Он вспомнил неприбранную комнату: пианино открыто, окно тоже, ветер раздувает занавески, и тетя идет к нему навстречу, протягивая руки. «Какая радость, Мартин! Какая радость!» – обычно говорила она. Из чего состояла ее личная жизнь? – задавался он вопросом. У нее были романы? Должны были быть – разумеется, еще бы.

– Кажется, была некая история, – начал он, – насчет письма?

Он хотел сказать: «Кажется, у нее был с кем-то роман?» – но с сестрой говорить откровенно было труднее, чем с другими женщинами, потому что она все еще обращалась с ним как с мальчиком. Влюблялась ли когда-нибудь Элинор? – думал он, глядя на нее.

– Да, – сказала она, – была история…

Но в этот момент резко прозвенел электрический звонок. Она не договорила.

– Папа, – сказала Элинор и привстала.

– Не надо, – возразил Мартин. – Я схожу, – он встал. – Я обещал ему партию в шахматы.

– Спасибо, Мартин. Ему будет приятно, – сказала Элинор, чувствуя облегчение от того, что он вышел, оставив ее одну.

Она откинулась на спинку кресла. Как ужасна старость, думала она. Она отнимает у человека его способности – одну за другой, оставляя лишь что-то живое в сердцевине, оставляя – она сгребла в кучу газетные вырезки – лишь партию в шахматы и вечерний визит генерала Арбатнота.

Лучше умереть, как Эжени и Дигби, в расцвете сил, не потеряв ни одной из своих способностей. Но он был совсем не такой, думала Элинор, глядя на вырезки. «Мужчина исключительно привлекательной внешности… рыбачил, охотился, играл в гольф…» Нет, ничего похожего. Он был странным человеком. Слабым, чувствительным, любящим титулы, живопись. Часто его угнетала, как догадывалась Элинор, чрезмерная эмоциональность жены. Элинор отодвинула вырезки и взяла свою книгу. Удивительно, как по-разному двое воспринимают одного и того же человека, думала она. Вот Мартину нравилась Эжени, а ей – Дигби. Она начала читать.

Ей всегда хотелось больше знать о христианстве – с чего оно началось, что оно означало у своего истока. Бог есть любовь, Царствие Небесное внутри нас – все эти изречения, думала она, листая страницы, что они значат? Сами слова были прекрасны. Но кто сказал их – и когда? Носик чайника выпустил в нее струю пара, и она отодвинула его. Ветер гремел окнами в глубине дома, гнул низкорослые кусты, на которых все еще не было листьев. Эти слова сказал человек под фиговым деревом на горе, думала она. А другой человек записал их. Но что если сказанное тем человеком так же ложно, как и то, что этот человек – она прикоснулась ложкой к газетным вырезкам – говорит о Дигби? И вот я, думала она, глядя на фарфор в голландском буфете, сижу в гостиной, и во мне звучит отголосок сказанного кем-то много лет назад – слова дошли до меня (фарфор стал из голубого сине-серым) – через горы, через моря.

Ее мысли прервал звук, донесшийся из передней. Кто-то вошел? Она прислушалась. Нет, это ветер. Дул жуткий ветер. Он прижимал дом к земле; хватал его мертвой хваткой, а потом отпускал – чтобы тот развалился на части. Наверху хлопнула дверь; там в спальне, вероятно, открыто окно. Штора постукивает. Трудно сосредоточиться на Ренане. Впрочем, он ей нравился. По-французски она, конечно, читала легко. И по-итальянски. И немного по-немецки. Но какие большие пустоты, какие пробелы, думала она, опираясь на спинку кресла, есть в ее знаниях! Как мало она знает обо всем. Взять хотя бы