Кризис Ж - Евгения Анатольевна Батурина

– Да, сейчас, – Гоша оглянулся: нет ли кого лишнего поблизости. – Слушай. Давай я… с ним поговорю?

Вряд ли он решил обменять зарядку на Борю. Просто хотел помочь, бескорыстно.

– Не стоит, правда, – сказала я, тем не менее, с благодарностью. Хорошо, что Гоша мне теперь тоже друг. – Так, шевелимся, мне еще в Воронеж через Тулу добираться!

Итак, к маме ехали все: Лена, Женя, Лиза, я, белая зарядка. Конечно же, мы с Леной и Шварцманом встали в пробке на Варшавке, а потом под Подольском, и еще под Чеховом. Зато когда добрались до улицы Пузакова, Ленина мама выбежала нас встречать. Маленькая, как Лена, в цветастом халатике, с пластиковым контейнером треугольных блинчиков – это для меня. У подъезда маячил Ленин папа и, когда дочь-предательница поравнялись с ним, взял у нее сумку и вроде бы что-то спросил… Я рада была застать сцену счастливого семейного воссоединения. Помахала им и поехала в сторону трассы «Дон». Блинчики ела прямо из контейнера, поставив его на пассажирское сиденье.

До Воронежа я добралась поздно ночью, заселилась в тот же отель, что и год назад с Борей и компанией. Гоша как раз говорил, что его мама живет недалеко, на улице Владимира Невского. Утром я первым делом завезла ей зарядку. Общаться не стала, сослалась на цейтнот. Однако пару обид на Гошу и Антонину она все же высказать успела. Когда я сбежала по лестнице на улицу, откуда-то сверху раздалось:

– А еще я в Москве кофе хороший оставила, мне Лейсаночка подарила, а они небось его весь выпили!

Гошина мама стояла на балконе, очень худая, очень недовольная, в темном платье – напоминала графиню из детского фильма «Бронзовая птица».

– Это я выпила! – поклялась я графине и, совершив признание, помчалась к Шварцману.

Мы с ним поехали в центр Воронежа, туда, где Боря и Гоша выросли. Я прогулялась по улице Карла Маркса, нашла их старый дом, и Гошин балкон, и Борин эркер. Дошла до школы – всего в пяти минутах от дома, на улице Студенческой. Боря рассказывал, что его сочинская школа построена по тому же типовому проекту, что и воронежская, они как близнецы. Даже тайная дверь, через которую опоздавшие проникали в здание, а курящие из него сбегали, находится в одном и том же месте. Я вернулась на Карла Маркса, прошла мимо дома, где влюбилась в Борю год назад. Мы тогда сидели у их с Гошей одноклассника, я пыталась играть на гитаре без струны, а потом Боря заговорил про учителя Байрона – и все.

Нет, все – это сейчас. А тогда было только начало.

Я остановилась у доски с театральными и концертными афишами. Где-то давали спектакль «Кризис жанра», но его афишу уже наполовину заклеили другой, поэтому читалось так: «КРИЗИС Ж». О, а это про меня. Чем там меня заклеили, чем сердце успокоится? Ага, «Неоконченный роман». Неплохо. Ну, либо вот, внизу – «Жених с доставкой на дом» и «Жена напрокат». Весь спектр услуг! Интересно, кроме меня, кто-нибудь гадает по афишам? Пообещав себе в следующий раз сходить в один из воронежских театров (только на нормальный спектакль), я купила кофе на вынос, выпила его почти залпом и заторопилась в Краснодар. В Ростов на этот раз решила не заезжать: навигатор обещал, что, если я перестану рассматривать афиши и всячески прокрастинировать, у родителей буду в относительно приличное время.

Естественно, всю дорогу от Воронежа до Краснодара меня мучили воспоминания о той, прошлой нашей поездке. Я даже радио специально включила, чтобы их заглушить. Но поймала, как назло, станцию «Мелодия. Бобров», которой весело подпевал Боря… И понеслось! Вот здесь мы вдруг синхронно, не сговариваясь, затянули на два голоса: «Вы слыхали, как поют бобры-ы?» Вот тут останавливались ненадолго, Боря спал, и я на него смотрела. А потом он показал мне на карте хутор Каюковка и спросил, не хочу ли я туда заехать с краеведческими целями… А вот уже и указатель «Веселая Жизнь». В прошлый раз, проезжая его, я грустила. Боря не знал, что случилось, и пытался меня отвлечь. Рассказывал о своем детстве: например о том, как мама впервые привела его к «взрослому» окулисту, а Боря увидел таблицу проверки зрения с буквами Ш и Б, решил, что это его личная таблица – ну, раз с его инициалами, – и у каждого человека она своя. Я смеялась тогда, стала веселая Ж., безо всяких кризисов…

Ну ладно, ничего. У меня же есть мой тайный план. Он должен сработать, осталось чуть-чуть потерпеть.

К родительскому дому я подъехала в полночь. И тут повторилась сцена семейного воссоединения, только уже с моим участием. Мама встречала меня во дворе – правда не в халате, а в спортивном костюме. Обнимала, отнимала сумку (тяжеленная, ты что!), задавала миллион вопросов: как доехала, не устала ли за рулем, сразу ли нашла дом, чего не позвонила от поворота на (здесь неразборчиво), ведь договаривались. Погрозила мне пальцем, набрала папу, скомандовала: «Ген, ставь картошку!», и снова мне: «Вот, а позвонила бы от (опять неразборчиво), уже бы пюре было готово, а теперь бутерброды придется! Я шла за мамой к подъезду и улыбалась. Кажется, сто лет я только и ждала этой фразы: «Ген, ставь картошку». Так много в ней тепла, и не только потому, что картошка горячая.

В квартире родители принялись за меня вдвоем. А посмотри, какую я тебе ночнушечку купила, очень приятная к телу, померишь? А бутерброды тебе с икрой или со шпротами, а почему, а давай оба? И с колбасой еще, местная, хорошая. – Лар, отстань от человека, дай руки помыть! Волчок, иди скорее лапы мой, смотри, из окна тут звезды видно, одиннадцатый этаж. Лар, а покажи ей, где она спит, я постелил. – Ген, ну сам же говорил про руки, а сам!..

Руки я все-таки вымыла, бутерброды съела, а также пару салатов, пюре с отбивной и чай с творожными конвертиками, и звезды нашла, и кровать тоже, и легла на новое хрустящее белье в новой хрустящей ночнушке. Пахло домом и чуть-чуть лавандой. Надо же, город другой, квартира другая, а запах точно такой же, родной. Вот и замечательно. И план я придумала хороший! Подумав это, я мгновенно и крепко, как в детстве, уснула.

Утром проснулась оттого, что за дверью кто-то шастал. «Гриша, – решила я, забыв, где нахожусь. – И Зайка». Но нет, это были родители. Будить меня они не хотели, маялись аж до без пятнадцати двенадцать,