Я ещё с часок поплачу - Макс Фрай

Я пустил Гитиса за стойку, что тут где, он в курсе, уже много раз своим чаем нас всех угощал. А сам вышел на улицу, потому что давно хотел закурить, но не решался при гостье. У меня сигариллы хорошие, но с точки зрения некурящих страшно вонючие. Слишком крепкий табак. Всем сердцем надеюсь не дожить до того дня, когда его запретят в Европе вместе со всем остальным хорошим, что понемногу отнимают у нас. Но тогда я не думал про табак и Европу, а просто стоял у входа, прислонившись спиной к стене, курил и, наверное, плакал. Или не плакал, а только думал, что впору заплакать – то ли от счастья, то ли от горя, потому что жизнь, зараза, оказалась такая короткая и внезапно почти в финале стала так хороша. Перед тем как вернуться в бар, я на всякий случай проверил щёки – они, слава богу, не были мокрыми. Только глаза.

Когда я вошёл, Гитис уже разливал чай желающим, то есть всем. Рыжая вместе с ним стояла за стойкой, и от этого мой бар сразу стал казаться самым шикарным заведением в мире, так что я позавидовал сам себе. Она сказала, поднимая чашку, как рюмку для тоста: «Вы такие хорошие, спасибо вам! Мне говорили, что люди жить разучились и я тут никому не нужна. А оказалось, это неправда. Вы – точно не разучились. Уже ради вас есть смысл продолжаться. Удачно же я к вам зашла!»

Я подумал, что это выглядит как признание. «Жить разучились, я никому не нужна». Это что получается, не просто фея и ангел, а сама жизнь к нам зашла? На самом деле, похожа. Я бы совершенно не удивился. Если жизнь решит притвориться человеческой женщиной, она должна выглядеть именно так.

«Мне пора», – допив чай, сказала рыжая незнакомка, ангел, жизнь и фея-лиса. Я ушам своим не поверил и невольно схватился за сердце. Как, почему, куда, какое может быть «пора»?! Она обернулась ко мне, улыбнулась, пообещала: «Я ещё зайду. Обязательно. За синим коктейлем. Хотя по большому счёту я и так здесь с вами всегда». Я спросил: «А как же ваше свидание? Вы говорили…» Она перебила меня: «Так было уже свидание! С вами. Отлично всё получилось, я по уши влюблена».

Пока я пытался справиться с чувствами, которые вряд ли смогу описать, наша гостья сказала: «Я знаю, что за выпивку в баре надо платить деньгами. И заранее их припасла».

Обняла меня на прощание и стремительно вышла, оставив на стойке две купюры, подозрительно разноцветные. На одной был нарисован какой-то старомодный мужик и овечка, на другой – татуированный дикарь; я был уверен, что деньги ненастоящие, для какой-нибудь детской игры, но это совершенно неважно, я с самого начала собирался её просто так угостить. Впрочем, Сашка потом опознал австралийские доллары, десять и два. Вполне нормальная сумма, по текущему курсу почти семь евро. Но я, конечно, не понёс их менять.

Самоходки[12]

Во-первых, во дворе сидела Та Самая белая кошка. Причём не в траве, не на лавке, а на ветхом садовом столе, когда-то расчерченном шахматными клетками, теперь уже выцветшими, практически неразличимыми, в шахматы тут давным-давно никто не играл. Белая, без единого пятнышка, крупная гладкая кошка сидела в центре бледно-шахматного поля с таким самодовольным видом, словно была проглотившим все остальные фигуры ферзём.

Белая кошка была не чья-то домашняя, не общая дворовая, вообще не здешняя. Из какого-то другого двора. Большинство соседей вообще никогда её не видели, Гелена поначалу всех расспрашивала: «Откуда сбежала? Кто выпустил? Чей это зверь?» Только дед Серёжа из четвёртой квартиры, которого Гелена почему-то считала тайным сумрачным алкоголиком, хотя пьяным ни разу не видела, а перегар унюхала всего дважды за почти восемь лет жизни в этом дворе, сразу понял, о ком речь, кивнул: «Хороша, да не наша, кто её знает, откуда, на то и кошка – ходит, где вздумается, гуляет сама по себе».

Гелена тогда не удивилась цитате из Киплинга в устах работяги-пенсионера, предположительно тихого алкаша, подумала: «Начитанное поколение». С такой внутренней интонацией, с какой обычно говорят про «потерянное». Что, собственно, тоже правда. Ну так все по большому счёту потерянные. Но начитаться под завязку мировой классики в процессе утраты себя успели не все. Даже среди её ровесников таких было мало: к тому времени как они стали подростками, появились развлечения поинтересней книг.

Не то чтобы Гелена всерьёз считала белую кошку каким-то специально для неё придуманным добрым знаком. Так далеко она пока не зашла. Хотя, может, уже и зашла, раз, встретив её во дворе, отправилась не на рынок, куда собиралась, а в сторону набережной. Какой вообще может быть рынок, когда такие дела.

Во-вторых, в кофейне Маркуса за стойкой стоял сам Маркус, а не одна из девчонок-помощниц, которые менялись быстрее, чем Гелена успевала запомнить их лица и выучить имена. Когда-то Маркус работал в кофейне один, шесть дней в неделю, с десяти до семи. Весь карантин продержался, не закрывал кофейню, Гелена тогда за него болела, азартно и бескорыстно, как за местный футбольный клуб. Маркус выстоял, победил обстоятельства, его дела пошли в гору, он нанял девчонок и теперь появлялся в своей кофейне так редко, что стал хорошей приметой: уж если Маркус за стойкой, день удался. Гелена редко пила кофе в городе: дома вкусней и дешевле примерно раз в десять. Но к Маркусу, когда заставала его на месте, заходила всегда.

Вместо приветствия Маркус поставил на стойку миску с белой смородиной: «Угощайтесь, у мамы в саду собрал». Сказал, наливая ей кофе: «Фильтр сегодня из вашей любимой Кении», а Гелена умилилась – надо же, помнит. Хотя я с весны у него не была.

Запивая смородину кофе, она рассказала Маркусу, как в детстве, года в четыре, решила сделать пирог. Стащила на кухне батон, ободрала корку, размяла мякиш, как пластилин, расплющила в большую лепёшку, на неё положила смородину, правда, не белую, красную, кое-как залепила края, получился огромный, страшный, кривой, кровавый от сока раздавленных ягод пирожок. Бабушка с мамой уже скривились и приготовились голосить, что она продукты испортила, но тут появился папа, сказал: «Ого, да у нас повариха выросла, давай свой пельмень сюда». Ел и нахваливал, слопал весь пирожок целиком. «Главное, – смеялась Гелена, – я эту историю вспомнила потом, когда уже выросла. Попробовала, и