Так говорил Обердада. Манифесты, листовки, эссе, стихи, заметки, письма. 1906-1954 - Йоханнес Баадер

января 1919 ты назвал меня «image de quelques instantánes suŕreels»[25]. Но вот тебе очень реальные вещи, которые мне предоставились. (Il n’ya pas du suŕreel![26]). И эти реальные вещи показывают, что памятник, который хотят создать Хэрриот, Пенлеве, Буржуа, Блюм, Томас, Аппель, Жомон с социал-демократической, республиканско-социалистической и радикально-социалистической партиями, Лигой прав человека и профсоюзной комиссией, давно сооружён мною над Парижем.

Тебе достаточно лишь в ясную, безлунную ночь взглянуть в небо – и ты его увидишь.

Но он сияет не только над Парижем. Тот же памятник высится над Москвой, Токио, Пекином, Калькуттой, Каиром, Анкарой и Константинополем, Бухарестом, Афинами, Белградом, Веной, Прагой, Варшавой и Берлином, Стокгольмом, Осло, Копенгагеном, Брюсселем, Гаагой, Цюрихом, Римом, Мадридом и Лиссабоном, и далее всюду – от Лондона через

Нью-Йорк и Вашингтон до Сан-Франциско, наряду со всеми прилежащими населёнными пунктами и местностями.

Скажи об этом членам парижского комитета! Я давно вписал в

Треугольник Галактики величайшие мысли, которые должны быть вмурованы в основание парижского памятника.

Скажи Франции, Баадер просит, чтоб на следующем заседании Лиги Наций было внесено предложение: Треугольник Галактики провозгласить через Лигу Наций как знамение нового акта человечества. Нет более великого и более действенного знамения, чем это, которое установлено на грядущие тысячелетия как знак связи между всеми людьми в глубочайшей всемирности.

Amitié![27] Баадер

32. К истории дада

Ходит слух, что дадаизм был основан одной октябрьской ночью 1917. Это не так, ночь была февральская, и дадаистский миф утверждает, что то была ночь с 16 на 17 февраля 1916. Литературоведение тоже давно разрушило октябрьскую версию, вот и я не хочу упустить этот юбилейный повод, не устранив последние противоречащие истине слухи о дада. Керр ещё в декабре 19-го вынес свой окончательный приговор. Приговор был правильный, вот только основная претензия базировалась на ложной предпосылке.

Норма поведения в художественной жизни была для дадаистов чем-то вроде пороха, которым они палили в мир адским огнём, подпуская огненного чёрта, какого и мы, совсем зелёными мальчишками, – пиф! паф! ой-ой-ой! – поджигали в заветных уголках задних дворов. Затем через полгода после Керра Виктор Обуртен предал гласности факт, что патриархом дадаистов задолго до Хюльзенбека, Арпа и Тцара, считался французский поэт Стефан де Малларме, который первым натолкнулся на идею приставлять одно к другому слова, не привнося никакого смысла и полагаясь только на звучание.

Приложенный к этому вопль негодования Обуртена против дадаистского лакомства звуками был борьбой с ветряными мельницами, поскольку ветряные мельники берут ветер для дадаистских самолётов из гораздо менее сложного источника.

Меня самого и моё, после Керра недостижимое, мастерство в повторении одинаковых фраз можно совершенно исключить. Существование Обердада теллурически-космически упорно отрицается дадаистами. Я вынужден ограничиться благодарственным письмом Эйнштейна в адрес Королевского астрономического общества в Лондоне и удовлетвориться тем, что я, как и он – на другом пути относительности – причастен к преимуществу проникнуть несколько глубже в вечную загадку природы. Поскольку такое проникновение обычному смертному вообще заказано, было совершенно справедливо, что мне из-за этого был сооружён костёр Обердада (мною самим спровоцированный, не стану отрицать). Здесь, однако, не место речам о загадках нашего мира – в десятилетний юбилей минувших дадаистов. Если ещё необходимо защитить их от упрёков в плагиате у Стефана де Малларме, можно удовольствоваться в качестве защиты утверждением, что лавина голого звучания слов, разложения на слоги и симультанных стихов сдвинулась с мёртвой точки лишь тогда, когда 16 февраля 1916 в Высоких Альпах Цюриха маленький и неприметный снежок дада отделился от кромки слежавшегося снега. Эта лавина не нанесла никаких повреждений, жители земли, на которых она обрушилась, кажется, не жаловались на утрату имущества, напротив, они увидели в этой лавине весёлую выходку и сами со страстным удовольствием участвовали в её распространении и умножении путём дальнейших снежных лавин на всех возможных и невозможных горах Дада.

Материал стал молвой и неукротимым хмелем, который вдруг напал на всякого и каждого, чтобы наконец однажды дать волю самому заветному желанию сердца. Очень скоро фурор дада принял такие необузданные формы, что дадаистов стали громить и топтать, и некоторые не успевали унести ноги. Поняв это (а они всегда были очень разумными молодыми людьми, строжайше направляющими свой монокль на безупречность отглаженных стрелок на брюках), они остановились и предоставили дада и всю тянувшуюся за ним свиту их участи.

Что уцелело от молвы во времена дада и после этих времён – это великолепный крысиный король[28], запутанней которого не сможет предъявить никакой естественно-исторический музей мира. Его гордиевы узлы мы не хотим ни распутывать, ни разрубать, ибо разрушительное действие времени для нас священно, и рука человека не должна ломиться в дверь к своему труду запрещённым приёмом. Во всём прочем я с Хюльзенбеком примыкаю к красивой славе открытия берлинской кампании дада: «Ещё до того, как Георг Гросс начал рисовать, уже были индейцы дада!» Я тоже индеец, и пусть томагавк войны зарыт, я всё же есть и пребуду вовеки целым и невредимым дада.

Для Берлинер Тагеблатт

<Гамбург, начало 1926>

33. Кухня ведьм дада

К десятой годовщине её открытия (17 марта 1916)

Я даю композитную смесь из котла манифестов, обещаний, газетных заметок, программ, каталогов и самосудов. Огонь погашен, котёл остывает, торжественная трапеза миновала, но аромат воспоминаний окутывает Блоксберг[29] Дада вечным священным дымом своей бессмертной жертвы.

(Хюльзенбек): Раз уж оно пришло вместе с этим светом – на телеграфных столбах сидят коровы и играют в шахматы! (Сернер): Дамские чулки можно постичь, Гогена – нет! (Дрезденские ведомости): Ещё в ушах звенит и гудит от гнуснейшего шума, который некогда на месте, посвящённом искусству, разносился перед образованной публикой. (Берлинский манифест 1918): Разве экспрессионисты исполнили наши надежды на искусство, которое вожгло бы нам в плоть эссенцию жизни? Нет! Нет! Нет! (Баадер): Дадаисты требуют Нобелевских премий! (Лягушка мира в понедельник): Прибавь себе, не обосновывая, титул Всемирного Дада, Обердада, Дидельдумдада или Чтоменягложет-дада, и твои самовоспоминания будут публиковаться, покуда звучит немецкая речь, с такой же быстротой, как если бы тебя назначили рейхсканцлером. (Реплика): О лягушечка, какая же ты голая!

Керр писал (в Берлинер Тагеблатт): «Дадаизм – это когда Хюльзенбеку нужны деньги!» И Виктор Обуртен год спустя жалуется (там же): Об этом не любят говорить, но постепенно наступит время сообщить, что и во Франции есть дадаизм. (Французы): Tous les members du Mouvement Dada sont ṕresidents + ́Mefiez-vous le DADA! L’anti, dadaisme est une maladie. L’́etat normal de