Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

боли. Павел Кордин вздрогнул, приподнялся, потянул сонетку, которой включалось электричество. Товарищ Мишель, босой, в кальсонах, выскочил из своей загородки, накинул бекешу и распахнул дверь в коридор.

Вой, крики, какие-то распоряжения ворвались в комнату:

— Воду грей, воду! Ивановна!

— К нам давай…

— Ничего — дотащим! Держися, Капа!

— Мальчик будет! Увидите!

— Назовем Владимиром! Ой, батюшки…

— Девка будет!

— Не может быть девка в такие дни!

Дверь закрылась. Товарищ Мишель остался с той стороны — в криках, в шуме, в событии, в России.

Павел Кордин лег на спину. Должно быть, рожала эта маленькая швея, которую товарищ Мишель почтительно называл Капитолиной Степановной. Павел Кордин размышлял.

Ненавистная постылая земля, ковыряемая столетиями без радости и без толку, вдруг безо всякого якова отпустила от себя мужика на все четыре стороны. Отпущенный землею, он расколотил помещичьи усадьбы, сжег господские библиотеки, достиг неуемной воли, накатался на тачанках, настрелялся из пулеметов, нарубился в атаках, накричался на митингах. Справедливость вдруг взметнулась равенством перед всем на свете — перед тифозной вошью, перед свободою, перед пулей и перед голодом. Голод, холод, смерть ползли с заросших бурьяном нив, из пустых закромов, из разбитых вдребезги жилищ.

И тогда он пошел теснить город, теснить мещанское сословие, вышибать господ, набиваться в барские жилища, делить их вдоль и поперек фанерою, обживаясь и смелея. Он пошел пополнять неисчислимую праздную толпу безработных, пошел искать нечаянного пропитания, приживаться, прилаживаться, выживать в развороченном сверху донизу и перелопаченном муравейнике государства. Ибо справедливость оказалась равной для всех, когда надо помирать, но — увертливой, когда надо жить.

Он пошел слушать лесть агитаторов, направлявших его ум против всего, что было, против всего, что привело к тому, к чему привело, — против неродючей земли, против пожизненной страды, против чистого сословия, против самого Бога. Это была новая власть, она отпускала грехи, сулила рай и давала малость, как причащала, не беря взамен ничего, кроме веры. Это была его власть, возникшая из ничего, из несбывшихся надежд, как чудо в сказке.

Нет, не он, Павел Кордин, и не товарищ Мишель были истинно причастны к новой стране, а эти люди, которых никто не знал, но о счастье которых сшибались все, кто был честен, благороден, справедлив, все, кто мыс лил и обладал гордой смелостью отстаивать свои мысли Все — и Герцен, и Чернышевский, и Михайловский, и Плеханов, и Павел Кордин, и товарищ Мишель… Их причастность кончилась внезапно, вмиг, она пропала в сомнениях, в партийных противостояниях, уступив, съежившись, тому, чего они не знали и о чем не желали знать. Причастны были не они, а по-прежнему эта бабенка Капитолина, ходившая на сносях в лютый мороз поклониться Ленину, отстоявшая полночи в очереди, превозмогшая себя, задавленная толпою, распираемая родовыми схватками. Она и те, кто принимал сейчас ее роды, — бабки, женщины, мужчины. Она и ее младенец, прорезавший криком притихшую на малое время квартиру.

— Девка-а-а! — трубили за стеной. — Назовем Коммуна!

Квартира уже не плакала, она ликовала.

— Коммуна? Муня будет, по-жидовски…

— Теперь жидов нет, товарищ! Теперь — евреи!

— Так я ж не со зла, браток! Мне хучь хто! Я — по привычке!

— Со старорежимными привычками пора покончить!..

— Покончим! Как есть покончим! Тишка, дуй к Силантьевне, четверть возьми! На серебряную! Заткни ей рот за беспокойство ради ночного времени!

— Окрестим Республикой! Пуля будет — пуля в мировой капитал!

— Тише, товарищи! Назовем девочку Ленина!

— И точно: Ленина! Будет Нинкой по малости!

— Ленина! Лениночка!

— Тишка! Ты еще тут, шельмец!

За стеною ликовал со всеми, праздновал новую жизнь товарищ Мишель, инженер из Высшего совета народного хозяйства.

Дверь распахнулась. Товарищ Мишель в бекеше, накинутой на нижнее белье, в пуховых шлепанцах на босу ногу подбежал к Павлу Кордину:

— Павел Михайлович! Вставайте! Поднимайтесь! Жизнь бессмертна!

Круглое, доброе, ликующее лицо его сверкало слезами радости…

158

В кривобоком нумере маленькой мюнхенской гостиницы «Кронпринц» функционер центрального комитета Германской коммунистической партии Карл Краузе читал газеты.

На белом столике возле двери стояла большая белая миска, а в ней белый фаянсовый кувшин. Краузе еще не умывался. Газеты ему приносили вместе с кувшином.

Смерть Ленина воспринималась Карлом Краузе как-то неопределенно: он хотел сопоставить ее с чем-нибудь ощутимым, осязаемым — то со смертью Тышко, то с убийством Розы Люксембург и Карла Либкнехта, он рисовал в воображении мертвые лица, но вообразить мертвого лица Ленина не мог, даже видя его на клише в «Тагеблате». Это был обыкновенный лысый человек, не имевший к Ленину никакого отношения. Этого человека хоронят в Москве, и газеты сообщают об этом по обычаям немецких газет: с долей пасторского соболезнования, с долей мещанского сочувствия, с долей репортерских предсказаний и с паршивым краснобайством, за которым и не пытается скрыться удовлетворенность очередным сенсационным событием.

Карл Краузе пытался вообразить Ленина — мертвого человека, лежащего в гробу, и — не мог. Там, в Москве, товарищ Клара сейчас хоронила Ленина. Клару Цеткин он воображал легко — даже видел слезы на ее немолодом лице доброй гроссмутер. Но Ленина вообразить не мог. Ленин никогда не занимал его воображения как человек живой и смертный. Ленин представлял собою в сознании Карла Краузе какое-то фейербаховское Нечто, какой-то кантовский Императив, какую-то гегелевскую Идею.

Эта неспособность вообразить человека странно успокоила Карла Краузе: человек умер, остались именно Нечто, Императив, Идея. Они остаются впредь. Мистическое славянское заклинание «Ленин — жив», напечатанное в берлинской русской газете «Накануне», самой осведомленной, как она себя называла, Карл Краузе перевел на европейский лад: «Король умер, да здравствует король!» Кстати, так написал о Ленине русский большевик Иоффе.

Немецкие газеты искали практический смысл в смерти Ленина.

Карл Краузе размышлял.

Ввоз в Германию крепкого русского червонца (как раз накануне смерти Ленина) прибавил спеси немецким витиям. Версальский позор, обескровивший марку, казался им теперь совсем недолговечным. Но немцам несвойственно чувство благодарности. В их поганых головах шевелится одно понятие — Германия превыше всею. Россия нуждается в немецком влиянии. Немцы науки русских строить заводы и управлять машинами. Без немецкой инженерной мысли России не осуществить своих грандиозных замыслов. Ленин всегда ориентировался на Германию. Именно в Берлине выходит русская газета «Накануне», пользовавшаяся недвусмысленным поощрением Ленина. Именно в Германии переждали ужасы поенного коммунизма русские мыслители, торопящиеся теперь в отечество, где произошла смена вех, где Ленин установил новую экономическую политику, укрепившую Россию. И недалек тот час, когда с помощью немецкою опыта восточный колосс, наконец, отбросит свои глиняные ноги и обретет железные. Имея за спиною такую Россию, можно владеть Европой.

— Бисмарк! — кричал на белый кувшин Карл Краузе. — Бисмарк!