Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

В этих щелкоперах, в этих дураках сидит Бисмарк! Они хотят реванша! Они хотят давить Францию! Вот! Они повторяют слова старого вояки Фоша это не мир, господа, это перемирие на двадцать лет!

Белый кувшин был полон воды для умывания, он даже не гудел в ответ. Дверь открылась. В нее просунулась напомаженная причесанная голова коридорного:

— К вашим услугам, сударь…

— Я не звал вас!

— Виноват, мне показалось…

— Но раз уж вы пришли, скажите прямо: вы хотите воевать с французами?

Коридорный посмотрел на ворох газет, улыбнулся круглым лицом:

— Я уже воевал, сударь… Если бы не Россия, мы бы доконали Францию… Так что… Отчего же?.. Если Россия будет с нами — отчего же?.. Мне жаль Ленина, сударь…

— Ну — хорошо, — сник Карл Краузе, — ступайте… Благодарю вас…

Коридорный закрыл дверь.

Россия! Перемирие на двадцать лет! Значит, в тридцать восьмом году немецких пролетариев снова заставят стрелять во французских пролетариев! Едва ли Россия в этом случае останется безучастной! Ставший памятником канцлер Бисмарк и этот живой коридорный губошлеп, не доконавший Францию, — все ориентируются на Россию…

Карл Краузе подумал о своем странном учителе профессоре Теодоре фон Шимане, которому был обязан безукоризненным знанием русского языка и презрением ко всему русскому, презрением, которое вдруг обернулось привязанностью и даже любовью.

Профессор внушал своим ученикам интерес к восточному соседу, лишенному самим провидением способности вести приличную цивилизованную жизнь — честную и правосознательную. Теодор фон Шиман знал Россию придирчиво, педантично. Он полагал, что этот колосс на глиняных ногах, этот анахронизм, эта нелепая Византия, эта нация рабов, управляемая казнокрадами, нуждается в немецком влиянии. Профессор преклонялся перед Отто фон Бисмарком, дружил с кайзером и не видел причин, которые помешали бы великой Германии стать во главе европейской цивилизации.

«Ах, мой добрый учитель, — думал Карл Краузе, — ваши ошеломляющие прогнозы ни разу не подтвердила жизнь. Вы были глубоки и серьезны, восстанавливая российское прошлое, но беспомощны в предсказании будущего России. Не Германия повела Россию, а Россия — рабская, лишенная правосознания, отсталая и дикая, вспыхнула пожаром, осветившим приличную цивилизованную жизнь Запада».

— Am Deutsche Wesen wird die Welt genesen! — говорил бедняга Шиман. — Ну что же? Am Russische Wesen wird die Welt genesen! So![12]

Карл Краузе не любил Мюнхен. Этот город был, по его мнению, слишком респектабельным, слишком немецким. Там столетиями варили пиво и писали трактаты. В этом городе жили горлопаны и снобы. Горлопаны кричали об особой роли немцев в Европе и баварцев в Гер мании. Снобы посмеивались над ними,

Карл Краузе знал, что в конце концов немецкий рабочий класс уразумеет, что истинным врагом его является не внешний враг, а свой собственный бюргер, прочий сидящий в немце, связывая его филистерскими путами, которые пострашнее версальских цепей.

Карл Краузе не верил баварцам. Он не любил их шляпки с перышками, их кожаные детские штанишки с бретельками, их привычку галдеть за глиняными кружками в бесчисленных гаккен-левен-шпатен-броях. За пивом не получаются революции, за пивом делают буржуазную демократию — то есть все ту же паскудную говорильню, приводящую к войнам, к разорению масс, к эксплуатации пролетариата. Баварские рабочие будто даже довольны, просто тем, что они — баварцы и что у них есть пиво. Даже рабочие Байришмоторенверке, автомобильного завода, где эксплуатация перещеголяла известные фордовские конвейеры с черными рабами!

Бавария была немецкой Вандеей. Она была готова прикончить Германию, захватить ее всю, даже в союзе с французскими генералами.

Приближались майские выборы. Карл Краузе прибыл в эту Вандею, где безраздельно господствовала немецко-национальная народная партия, где «Дойче Тагесцайтунг» хвастала четырьмя миллионами голосов и грозилась набрать все шесть. Конечно, националисты несколько преувеличивали свое влияние, но «Дойче Альгемайне» — газета монархистов, не желающих забыть Гогенцоллернов, намекала из Берлина на то, что в случае необходимости приплюсуют и свои три миллиона шестьсот шесть тысяч триста семь голосов для великого дела спасения отечества. Эти триста семь голосов почему-то особенно раздражали Карла Краузе: уж слишком придирчив был подсчет. Триста семь респектабельных котелков на упитанных породистых физиономиях можно было легко вообразить — они стояли, как на прогулке, с тростями, в лайковых перчатках, они сидели в автомобилях, на дверцах которых вызывающе сияли геральдические львы и орлы… Но это — в Берлине, а здесь, в Баварии, — ни придирчивых цифр, ни прусских гербов. Здесь — всеобщий суммарный народ — крестьяне и рабочие, которые знать не хотят коммунистов…

Нет, Карл Краузе не любил Мюнхен, он не соглашался с левым журналистом Лундбергом, который убеждал его, что баварцы привыкли к своим бело-голубым ромбикам, а не к красному флагу. Здесь уже была Советская Республика! Ничего глупее в Баварии нельзя было придумать! Немцы слишком домовиты для коммунизма! Не морочьте им голову, Карл! Думайте о том, что было дальше!

Недавнее пивное хулиганство на Одеонплатц подтвердило убежденность Карла Краузе в том, что монархисты непременно соединятся с наци. И социал-демократия будет наблюдать, потому что она прежде всего — оплот буржуазии против трудящихся масс. Правительство разогнало хулиганов и арестовало их вожака, но каждому было ясно, что социал-демократическое правительство симпатизирует националистам.

И пускай продажная социал-демократическая «Форвертс» заткнется! Она выходит на те же кровавые деньги, что и «Дойчланд», «Кёльнише Фольксцайтунг» и «Берлинер Тагеблат». Это должны знать даже в Баварии! У народа нет большего врага, чем социал-демократические болтуны!

Кстати, вожак этот на Одеонплатц оказался психически ненормальным, что особенно возмутило Карла Краузе: как он мог увлечь за собою даже тех, кого увлек! Два месяца прошло после пивной свалки, но Мюнхен галдел в своих пивных о неудавшемся народном перевороте[13].

Январь в Мюнхене был зябким, неуютным. Мокрый снег наваливался на неслетевшие с осени желтые листья, таял, обваливался и тек нечистыми потоками по аккуратной брусчатке. Желтоватые камни поблескивали как смазанные жиром…

159

Под Сенатской башней Кремля в промерзшей глине днем и ночью рыли могилу.

Место упокоения выбирали недолго, но горячо. Питерцы, разумеется, требовали, чтобы — на Марсовом поле, иные перед Смольным, но непременно в городе Ленина и назвать Питер Ленинском.

Из Симбирска подали голос: на Венце, над Волгой…

Москвичи знали — в Москве будет великая могила. Но где? Хорошо бы на Воробьевых горах — выше мест нет, — а над могилой соорудить памятник — каменную фигуру под бронзовым флагом, чтобы видеть на сто верст вокруг!

Но кто-то тихо, властно, как бы даже молча ткнул пальцем возле Кремля: здесь. И — все смолкло, назвали Симбирск Ульяновском, Петроград — Ленинградом, а не Ленинском и стало как-то легче: решено и —