Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

времени трубы достигали пронзающего душу взлета и снова стихали, прячась в слабом цоканье тарелок и глухих, бьющих по сердцу ударах литавр. Сапоги, валенки, осташи, лапти стеснительно, как виноватые, будто опасаясь наследить, вминались в мокрые растаявшим снегом ковры.

Зал этот — мраморный, золотой, хрустальный, в котором и мрамор, и золото, и хрусталь припрятаны были черным — как бы добавляя стеснения Гудзю, как запретный, как недостижимый, как невидимый никогда прежде, будто не он, Гудзь, сиживал в таких залах с винтовкой и курил самосад, и сплевывал на ковры в сердцах, когда завирались пропагаторы, и сбивал прикладом в крошку все, что попадалось под приклад. А теперь он плакал, Гудзь, от немыслимой тоски, от того, что три дня и четыре ночи добирался сюда, голодая и коченея на станциях, втискиваясь в привычное человечье тепло вагонов, набитых духом капусты, чеснока, тела, овчины, дегтя, перегара, криком младенцев, бранью баб, матерщиной, разговорами. А впереди ехали иные вагоны, и уже нельзя было выбить к едреням из тех вагонов новую буржуазию, уже охранял ее свой брат кондуктор или милиционер. И даже не по этой причине нельзя было трогать, ее, новую контру, а по какой-то иной причине, поместившейся в самом Гудзе и не пускавшей в ход его руки. И то, что руки его никак не смели подняться на это справедливое дело, будто дожидаясь приказа, будто без приказа он, Гудзь, никуда не годен, удручало его до изнеможения. Как же было тогда, когда все было можно, когда гуляла справедливость? Кто же тогда давал приказ? Ленин давал, Ленин, вот кто! «Что же ты наделал, товарищ Ленин, — плакал Гудзь, — что же ты сделал с народом, если опять — за рыбу гроши, если опять нельзя, опять буржуи и пролетарии, опять — куркули и незаможники! Сделал и — помер, и лег под буржуйские деревья, под стекляшки-бриллианты! А может, это не ты, незабвенный наш товарищ Ильич, может, это — они, которые примазались к тебе и стравили тебя и обездолили народ? Может, это они положили тебя сюда, где каждая загогулина плачет по прикладу?»

Жизнь снова сумневалась. Мужики в Константиновне сбежались на сход поспешно, как на пожар. Как будем теперя? Кто защитит, кто загородит? «Помер Ленин! — кричал на сходе Гудзь. — Теперь всех богатеев под нож!» — «Не имеешь права! (Это — Горпиненко). Товарищ Ленин оставил завет — будем сполнять!» Гудзь задыхался ненавистью: «Опять — коммунизм будет! Сделаем, как в девятнадцатом!». И — поехал смотреть, выведать — не оставил ли такого завета, чтоб не богатели куркули, потому что — должен был оставить, обязан был…

Гудзь не заметил, как остановился у гроба, как стоял, утирая слезы старой бараньей папахой, как мягко толкались о него те, кто шли мимо гроба. И сердце его спекалось тоской и кривдой, и он впивался взором в желтое лицо, дожидаясь единого ответа: «Не я это, дорогой братишка, не я. Это — они все, когда меня скрутила болезня! Да и болезню эту они мне впесочили! Помни это, браток, и не обмишурься вдругорядь!»

— Товарищ, — тихо-вежливо тронул кто-то Гудзя за заплатанное овчинное плечо. Гудзь обернулся устало, тоскливо, нехотя. Перед ним в могильной хвойной полутьме стоял широкий, ладный, в справной шинели человек, похожий на матроса — лицо крепкое, чернобровое, смелое, как бы по всем складкам — свое.

— Чего тебе, браток? — облегченно всхлипнул Гудзь. — Я — сичас… Я — не задержу…

— Ты — в караул стань, — печально сказал человек, — в почетный… Не бойся, становись!.. Мы — народ ставим… Я — Желтов, из комиссии…

Гудзь стоял в почетном карауле, как полагается по артикулу — глядя вперед, не смея повернуться к гробу. Глаза его были сухими, и весь он чувствовал себя в старозабытой солдатской готовности, которую вбивал в него когда-то на плацу урядник Петька Уваров. Легкий покой плыл в душе Гудзя, легкий покой, не позволявший ни слез, ни мыслей…

162

Кухмистерская на Маросейке только затевалась, хозяин еще не успел приколотить вывеску. Помещалось заведение в каменной подклети деревянного флигеля.

Товарищ Мишель и Павел Кордин спустились в подклеть.

Два окошка смотрели во двор неясно, замороженно. В проеме на свежей штукатурке укреплен был застекленный, в золотой багетовой раме портрет Ленина, перевязанный по левому углу черной широкой муаровой лентой.

Непокрытый стол занимал середину, а в углах, в в притенении приютились маленькие столики, на четыре куверта — должно быть, для деловых гостей. Гости эти возникли вновь — из небытия, из старого времени.

Служила хозяйка — молодая мягкая бабенка с красным, вспухшим от слез лицом.

С потолка на скрученном черном проводе висела электрическая лампа, прикрытая широкой эмалированной тарелкой. Лампа светила ярким желтым накалом.

Гости входили робко, как бы не решаясь. Теплый пар застилал входящих.

— Можно, — всхлипывающим голосом приглашала хозяйка, — к нам можно… Мы — не увеселительные…

Входили, снимали шапки, увидав портрет. Садились к большому столу на лавки, робко, как бы поджимаясь, чтоб занять поменьше места, и все оглядывались на черную ленту.

— Горе какое, — бормотала хозяйка. Крупные слезы катились из ее исстрадавшихся глаз.

Люди, видать по всему, были случайные, не московские — в деревенских домашних полушубках, в валенках, иные в лаптях, на которые морозно было смотреть, тепло обутому человеку.

В правом углу за маленьким столиком сидел чистый господин, молодой, бритый, в черной касторовой шубе с бобром. Под шубой белела крахмальная сорочка с бабочкой. Так одевались сейчас и актеры, и нэпманы — но не кусошники, а дельцы с далекими планами. Товарищ Мишель заторопился:

— Какая неожиданность!.. Знакомьтесь, товарищи.

Павел Кордин пожал уверенную крепкую ладонь. Молодого человека звали Константином Михайловичем, Он сказал, что только что вошел и вот — просматривает газеты.

Хозяйка подкатилась к столику:

— Горе… Горе…

— Да-да-да, ужасно, — закивал товарищ Мишель. — Мы ненадолго… Что-нибудь — согреться…

Хозяйка шмыгнула и, отвернув лицо, ушла.

— Бедняжка, — пожалел ее добрый товарищ Мишель.

— А вы — не москвич? — спросил Константин Михайлович.

— Я приехал из Юзовки, — сказал Павел Кордин, — в ВСНХ…

— Металлургия? Уголь?

— Металлургия…

— Оборудование, разумеется, немецкое? Теперь Германия зашевелится… Извольте, — вальяжно улыбнулся Константин Михайлович, разгладил на столике траурную «Вечернюю Москву» и постучал средним пальцем по верхнему углу страницы, на которой помещалась в поллиста курсовая таблица червонца:

— Вот, извольте… Червонец вчера на три часа дня…

Товарищ Мишель странно дернулся к пальцу, как будто ожидал найти под ним что-то невообразимое. Константин Михайлович заметил это и встретился взглядом с Павлом Кординым.

— Ну и что? — не выдержал товарищ Мишель.

— Фунт стерлингов вчера —