Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

Зачарованный товарищ Мишель истово, честно пробормотал Константину Михайловичу:

— Стыдитесь… Фунт… Червонец… Какое кощунство…

— Русский человек, — ответил по-немецки Константин Михайлович, — сектант… Их глаубе[14], майнен герн, происходит очередное всепрощение… Теперь он — святой… Все забудется унд зайне идээн аух[15]… Бог успел сделать шаг вперед, апостолы уже не посмеют сделать два шага назад… Это тоже — евангельские времена…

— Варум[16]? — округлил глаза товарищ Мишель.

Константин Михайлович сыто наклонил голову к плечу, достал кожаный портсигар:

— Им теперь нужно держаться крепко за нэп. Прогнать Троцкого и — держаться. Иначе они пропадут.

— Абер варум Троцкого? — шепотом спросил товарищ Мишель.

— Надо на кого-нибудь свалить кровь, — пояснил сквозь зубы, зажимающие папиросу, Константин Михайлович.

Чужая речь привлекла внимание. Сидевший с краю поближе к столику крестьянин в буром суконном армяке, в подшитых старых валенках, шея обмотана некрашеным гарусным шарфом, в руках самодельный малахай, — обернулся к столику, посмотрел недобро маленькими, узко поставленными глазами, покатал под бородою желваки, встал, смело шагнул поближе:

— А вы, стало быть, с заграницы?

— Садитесь, товарищ, — с виноватой поспешностью привстал товарищ Мишель.

С большого стола обернулись — смотреть, что будет. Крестьянин сел на табурет, стараясь не замечать закуску, сурово разглядывал кожаный (собачьего хрома) реглан Павла Кордина, дорогой воротник Константина Михайловича, зеленую на смушках бекешу товарища Мишеля.

— Как же у вас с мировой революцией, господа хорошие? — неожиданно, по-доброму собрав лицо морщинками, пожурил крестьянин. — Теперя, конечно, буржуи ваши радуются…

— Мы — инженеры, товарищ, — заторопился товарищ Мишель, — мы — граждане советской России…

— А мы уж думали — говорите не по-нашему… Желаем знать — как там, стало быть, буржуазия и вопче…

Товарищ Мишель с укоризною посмотрел на Константина Михайловича. Константин Михайлович сказал учтиво, снисходительно:

— Я, братец, покупаю машины для республики. Живу часто за границей, привык к их наречию.

— Стало быть, фордзоны? — заинтересовался крестьянин.

— Да нет уж, — улыбнулся ему, как малышу, Константин Михайлович, — машины, на которых республика сама будет делать фордзоны!

Товарищ Мишель покраснел, заторопился:

— Мы восстанавливаем хозяйство, согласно заветам товарища Ленина, товарищ! Я служу в ВСНХ… А это — товарищи…

— Ну да, — не дослушав, согласился крестьянин, ежели согласно заветам — то, конешно…

И вдруг, нахлобучив малахай, пошел к двери.

— Ты это пропечатай, — не стесняясь, утирал глаза черновласый, — непременно пропечатай… Пускай все узнают — какое тебе было видение… Надо, чтобы партейные, какие пограмотнее (покосился на столик), пропечатали нам жизню товарища Ленина… Книжечку малую… (Сказал погромче и уже смело повернулся к столику.) Чтобы она нам была заместо Евангелия… А то вот — крестимся попусту (это он сказал, как бы извиняясь)… Прости, Господи…

И — перекрестился.

163

Юлия Семеновна Иванова вошла к себе.

Павловна в чистом передничке открыла ей, шепнула:

— Ваничка спит.

— Как он?

— Хорошо покушал, поигрался. Исть будете?

Юлия Семеновна стала снимать шубку, но в дверь робко постучали, как поскреблись. Павловна вопросительно посмотрела на нее, открыла дверь.

На пороге стоял старик в засаленной телогрейке. Он был седой — желтой седины с нависающими сизыми бровями. Ушанку он держал в руке. Увидев Иванову, старик низко, в пол поклонился.

От него пахло паленой заводской землей, горелым маслом, металлом.

— Вам что, товарищ? — спросила Иванова.

— Что же это делается? — сказал старик, разведя руки. — Толку нигде не добиться… Колодцы стынут — нас пятеро на весь завод… Митингуют… Нельзя же…

— Входите, товарищ, — строго сказала Иванова, — что случилось?

Увидев строго сдвинутые черные брови, старик робковато кашлянул.

— Что случилось? — повторила Иванова.

— Нельзя же… Завод же, — сказал старик, — хочь делегацию посылай не знамо куды…

— Погодите. Кто вас делегировал?

— Никто! — набирался духу старик. — Мы сами, как есть… Помер товарищ Ленин — беда! Но завод же стоит… В совнархозе — все бегают, слушать не желают… В гепэу идти — боязно, а товарищ Иванов, сказывают, в Москве… Выходит — к вашей милости… Подсобите, заверните с митинга — хоть не всех, хоть с десяток, нам же не сдюжить!

Иванова начала понимать, чего он хочет:

— Погодите. А вы говорили с товарищами рабочими?

— Поди поговори… Убьют ведь!

— То есть как это — убьют?

— Гражданка дорогая, товарищ, — приложил ушанку к телогрейке старик, — они грозятся — Ленин, говорят, помер, а ты, старый хрен, — работать? Стало, ты — контра! И надо тебя пришить!

— Кто?!

— Фирсов Афонька! Мы ему говорим — давай пошлем делегатов, нехай поплачут честь по чести за все общество, а завод же — нельзя! Прокат же! Мы сами — как узнали (старик утер ушанкой вмиг покатившиеся слезы)… Господи! Разве ж не жалко?! А завод стал… Пятеро нас при колодцах, третьи сутки…

Он стоял перед нею, прижимая к впалой груди заношенную ушанку, старый, седой, с висячими седыми усами, глаза его, тронутые старческой голубизной, просительно смотрели из-под седых бровей. Лицо было желтое, исполосованное бесчисленными морщинами.

— Значит, вы хотите работать в эти дни?

— Так — надо же! — вскрикнул старик. — Заколуним поковки — как тогда?! Мазут на исходе — некому везти! А им Ленин, как фарт какой (перекрестился ушанкой), гуляй!.. Митинг круглый день, сидят на станках, рассуждают — как теперь обойдется с мировой революцией… И контрой ругают, того гляди — пришьют за саботаж!.. Грозятся же — не старый режим!.. Хозяина забыть не можешь, старый хрыч…

— Хорошо, — снова нахмурилась Иванова, — ваша забота о производстве похвальна. Но рабочий класс потрясен кончиной своего вождя…

— Он — завсегда потрясенный, — не унимался старик, — ну еще бы у нэпманов гуляли — ладно… Завод же — не хозяйский, народный… Сами себе беду делаем…

Иванова резко сунула руки в шубку:

— Пойдемте!

Старик удивленно отступил.

Она шла быстро, цокая комиссарскими сапожками по мрамору ашугинского особняка.

Мотор стоял еще у подъезда. Шофер в овчинной под девке, в кожаной шапке без козырька с поднятыми громадными очками посмотрел вопросительно.

— На «Красный пролетарий»! — приказала Иванова. — Садитесь, товарищ!

…Ковыляя по смерзшемуся чернозему Марьинской слободы, широкий черный губисполкомовский бьюик, за тянутый заиндевелым брезентовым навесом, добирался коротким путем к металлическому заводу «Красный пролетарий», бывший «Берг и сыновья».

Четвертый день завод стоял.

В тихой похоронной печали свисали с трансмиссии неживые пасы инструментального цеха. Высокие окна, взятые мелким переплетом, белели замороженными квадратиками стекол. Цех был самым теплым — паровичок, вращавший трансмиссию, согревал его порядочно. Но сейчас паровичок этот стоял заледенело — желтые масляные сосульки висели с фланца. Огромный — в три роста — маховик был мертв. Тяжелая, в толщину человека чугунная спица упиралась в обод, как раз в то место, где в рыжевато-черном углублении значились