Отречение - Леонид Израилевич Лиходеев

литые немецкие буквы Симменс — Шуккерт. В спице прикручен был проволокой портрет Ленина. За маховиком стоял заиндевелый котел — ледяная лужа окружила его цементированное основание.

— Хучь воду слили, — пробормотал старик, так и не надевавший ушанку, — и то спасибо…

Иванова узнала этого старика сразу, едва он вошел. Узнала, но почувствовала — надо не узнавать. Старик затем и вызвался идти к ней, что понимал: признает, но по господскому своему рассудку сделает видимость, что встречает впервой.

Это был тот самый Прокофьич (он будто и не постарел за десять лет!), который, выслушав краковскую прокламацию, заметил ехидно: обманом жить — добра не нажить.

А она шла по цеху вдоль застывших станков, не оборачиваясь, быстро, по уложенному старым кирпичом, облепленному гарью и наледью проходу.

Цех был пуст. Только в конце, вокруг раскаленной буржуйки сидели на чем попало рабочие в ватных телогрейках, в суконных — шинельного сукна — тужурках, в потертых кожанках. Их было человек пятьдесят. С опоры свисал красный флаг, обшитый черным. А под ним — портрет как на спице, только с черным бантом на углу рамки.

Увидав Иванову, рабочие поднимались, смотрели недоуменно, печально, сокрушенно.

— Митинг будет, — робко предположил кто-то.

— Должно, митинг… Слава Богу…

— Здравствуйте, товарищи, — строго сказала Иванова.

— И вы — здравствуйте… А то — совсем мы забытые… Сидим — балакаем, а толку нэма…

— Митинг! — уже смелее сказали в толпе. — Товарищи! Митинг!

— Петро! Шурка! Кройте по цехам — всех — в литейный.

— Товарищи, становься, как подобает…

— Шурка, ты не ходи, нехай Остап… А ты — запевалой пойдешь…

— Как там в Москве, гражданочка? Как там вокруг его?

— Ти-их-ха! В литейном узнаешь!..

— Пойдемте, товарищи, — сказала Иванова и прошла сквозь толпу к выходу.

Она шла по грязной маслянистой ржавой наледи. Рыжие балки, почерневшие ящики, горы стружки жухнущего синего цвета растопырились вдоль кирпичных стен с окнами в мелкий квадратик, закопченных стекол. «Папа, ты приучаешь их к виду решетки?» — «Юленька! Мелкое стекло практично, а света достаточно! Это же все-таки завод!» Как давно это было! Целых десять — нет, пожалуй, уже одиннадцать лет назад… Где они все теперь? Там, там они… Там… А где — Павел?

За нею шла толпа и пела — искренне, глухо, как плакала, — Иванова не оборачивалась, глаза ее были строгими, она чувствовала, что пение раздражает ее.

Отроческий дискант сильно, на октаву выше, чем нужно, четко выводил новый куплет:

Твой враг над тобой не глумился,

Вокруг тебя были свои.

Мы сами, родимый, закры-ы-ы-ы-ыли

Орлиные очи твои.

— Твои! — тяжко выдохнула толпа. — Орлиные о-очи твои…

По наспех брошенным доскам Иванова легко взбежала на опрокинутый ковш и стала, почувствовав под подошвой возле каблука — риф, чугунно вминающийся в ступню.

Толпа влажно дышала внизу, но — рядом — Иванова видела ждущие глаза, приоткрытые рты, обнаженные головы, а подальше — лиц уже не разобрать — закутанных работниц, мастеровых жен.

Портреты Ленина — одинаковые, наклеенные на фанеру, на белых свежеструганых древках — колыхались над головами — черными, светлыми, лысыми, седыми, над платками и шалями.

— Товарищи! — звонко провозгласила Иванова. — Весь мир потрясен кончиной нашего великого вождя! Пролетарии всех стран склоняют свои боевые знамена и клянутся сбросить владычество мировой буржуазии!

Она не собиралась говорить ни о какой мировой буржуазии. Она пришла сюда, чтобы заставить их стать к станкам. Слова выскочили сами по себе, как испытанный знак, как пароль, которым этих людей всегда возбуждали. Но возбуждали их наоборот — бросать работу, лететь в атаку, убивать, уничтожать, разрушать! Эти слова, выкрикиваемые миллионы раз, сделались жупелом, символом всего, что подлежит истреблению! Но обойтись без этих слов было нельзя, когда перед глазами — толпа, напряженная постоянной темной, беспощадной тоскою по деревенскому самосуду, и надо эту испытанную веками тоску организовать в классовое действо, то есть — возвеличить до состояния неприкасаемой идеи и направить в нужную сию минуту сторону.

Юдифь вспыхнула ощущением опасной игры, — чугунный риф ковша уже не мешал ей стоять крепко и уверенно:

— Товарищи! Сейчас наши враги злобствуют, радуются, ликуют! Но мы не дадим им ни шанса, ни дюйма для их радости! Засучив рукава, мы удесятерим свои силы в борьбе за идеалы Ильича! Прочь уныние! Долой слезы минутной слабости! Выше молот пролетарского энтузиазма! Этот завод, отнятый пролетариатом у капиталистов, стал твердыней свободного труда!

Надо было, наконец, крикнуть главное — то, что говорил Кельбас, когда в губкоме сочиняли воззвание: волынку выжгу каленым железом! Работать, черти полосатые!

Толпа дышала угрюмо. «Надо держать порох сухим!» — мелькнул в голове заголовок газеты, поданной утром Павловной (проснулся Ваничка или спит?). И еще: саван для буржуев всего мира! — писала какая-то швея.

Юдифь шагнула на край ковша:

— Вчера на митинге гарнизона от имени энской дивизии красноармеец товарищ Дубичев заявил: «Мы знаем, что сейчас на Западе буржуазия радуется нашей потере. Мы поклялись не дать ей торжествовать. Мы держим порох сухим!» Работница швейной фабрики товарищ Мелкова сказала: «Каждая телогрейка, сшитая нашими руками, — это саван для мирового капитализма!» Стиснем зубы, товарищи! Стиснем зубы и — за работу!

«Кто такая Мелкова? Ах да, это Павловна — Мекова».

— Все к своим станкам, товарищи! Все к своим местам! Пусть могучий дух великого Ленина возрадуется несгибаемой воле освобожденного рабочего класса ежечасно, ежеминутно, не покладая рук, строить социализм, завещанный нам гением Ильича!

Толпа замерла, должно быть, не поняла.

Не было сказано ни о том, как там, в Москве, пролетариат хоронит своего вождя, ни о том, как быть дальше и кто станет заместо его — товарищ Зиновьев или, может быть, товарищ Троцкий, который тоже, сказывают, больной. Не было сказано, когда теперь ждать мировую революцию. А ясно сказано было одно: становись к станку, впрягайся как ни в чем не бывало.

И вдруг из середины толпы, разрывая глотку последними силами, страшно:

— Измена!

К ковшу полез невысокий парень, черноволосый, растрепанный.

— Завод бережете?! — яростно кричал он, пробираясь через всех — распихивая, расталкивая, как лез с отчаянья в драку. — Завод бережете? А у нас руки работу не держат! Дрожат наши руки от горя! Ленин умер, барская твоя душа! Ты можешь это понять? Ленин умер!

Он приближался, и лицо его кривилось плачем, слезы блестели на скулах, текли к подбородку, огибая большой кричащий рот. Толпа не сдерживала его. Толпа сама распалилась:

— Мечтаете завод вернуть?

— Работать на тебя?

— Наработали! Хватит!

Толпа тяжело, опасно ворочалась, в криках уже звенела ненависть, но Юдифь не чувствовала