Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

Меня домой, в Ленинград, не пустили. Не пустил Большой Дом.

На следующий день Михалину Петровну снова вызвал следователь. Оттуда она вернулась в слезах. Еще через день Рахиль Ароновну.

– Уезжай, а не то ты, может быть, и отвоюешь по суду квартиру, квартира у тебя будет, но у Люши не будет мамы, – говорили друзья. – Тебя арестуют, да и нас по милости твоей начнут дергать.

С негодованием и плачем уехала я в Москву. Ни полюбить ее, ни разлюбить Ленинград – я не в силах, хотя и живу уже в Москве дольше, чем некогда прожила в Ленинграде: там – с перерывами – с 1907-го по 1941-й; здесь – с 1943-го по…

(А между тем вынужденный, нежеланный, оплаканный отчаянный отъезд мой из Ленинграда в 1944 году снова – как и в 38-м, как и в 41-м – спас мне жизнь. Когда, в конце сороковых, началось “повторничество” – то есть повторные аресты всех, кто ранее когда бы то ни было подвергался аресту, отбыл свой срок в лагере или в ссылке или даже досрочно вернулся домой, – в Ленинграде, среди других несчастливцев, вторично арестовали уже вполне раскаявшуюся и вполне правоверную Катюшу. Отправили в лагерь, в Потьму. У нее больное сердце: базедова. Там заставляли ее ведрами таскать воду из колодца, работать воротом. Для меня это была бы верная смерть, для нее оказалась смертью – без “бы”. Осенью 1954 года, проездом из Москвы в Ленинград, полумертвая, она остановилась у нас. Говорила с трудом. Больно было смотреть, как она ест. Ела она не больше, чем я или Люша, но ей было не под силу подносить ложку ко рту, трудно глотать. Поэтому ела она от завтрака до обеда, от обеда до ужина сплошь – ела, лежа в постели. Едва оправившись, попросила, чтобы я купила ей билет в Ленинград. Я купила. По перрону мы шли минут сорок. Неодолимым для нее препятствием оказались ступени вагона. Подняться в вагон ей помог проводник. В Ленинграде ее встретили и приютили друзья. Когда окончилось ее оформление в Союзе писателей, ей вернули комнату – ту самую на Барочной, где в юности мы, бывало, готовились вместе к зачетам… Месяца через два она скончалась от инфаркта.)

Так Катюшу, вовремя раскаявшуюся, а затем и реабилитированную Катюшу Большой Дом загубил, а “стакан”, хоть и не закатывался в щель, снова остался цел. Большой Дом, упорно выгоняя меня из родного города, тем самым дважды спас мне жизнь. От блокады – вызовами Иды и слежкой за мною – в 41-м. От “повторничества” – не допустив вернуться в Ленинград – в 44-м.

Я была нежелательным элементом “местного значения”. Когда, в феврале 38-го, я убежала из города, за мною не погнались. Пришли и ушли.

Не то – Митя. За ним из Ленинграда в Киев и сам следователь съездил. И по перрону его вели под дулами револьверов.

Он был преступен во всесоюзном масштабе.

4

О Мите осталось досказать немногое. Зато существенное.

В 1953 году умер Сталин.

Исподволь из лагерей и тюрем начали выпускать не только блатных, но и “врагов народа”. Звание у них было не “реабилитированные”, а “помилованные”. В большие города вплоть до реабилитации их не пускали: селитесь на “101–m или на 105-м километре”. Процедура же “реабилитации” (не палачей – на них, разумеется, никто не находил ни пятнышка, – а жертв) длилась, как всякая чиновничья бессмыслица, долго.

Однажды, 29 января 1955 года, на столе у меня зазвонил телефон. Незнакомый мужской голос произнес, что ему хотелось бы говорить с женой Матвея Петровича Бронштейна.

– Я.

– Это Лидия Корнеевна?

– Да.

– А я вернулся из лагеря. Не в Ленинград еще, только поблизости. На три дня выбрался в Москву. В тридцать седьмом я был студентом Ленинградского университета и сидел на Шпалерной вместе с Матвеем Петровичем. Хотел бы узнать, какова его судьба. Жив ли он?

– Нет, его нет на свете.

(Вот какие мы были свободные и храбрые в 1955 году! По телефону называли имена арестованных, сообщали друг другу их судьбы! Сейчас, в 1983-м, это опять опасно. В телефонных разговорах пользуемся иносказаниями.)

– Нет на свете? Так я и думал! – отвечал приезжий. – Когда можно зайти к вам?

– Пожалуйста, приходите скорее.

Я продиктовала адрес. Он пришел на следующий день. Высокий. Молодой и моложавый. Загорелый. Но из-под молодого загара видны мелкие-мелкие морщинки по всему лицу.

– Мы с Матвеем Петровичем пробыли в одной камере на Шпалерной осенью и зимой 37/38-го года. В камере, назначенной для десятерых, помещалось 50 человек. Мы лежали на полу рядышком. Я студент, он профессор. Он пошучивал: “Вот, в вузах призывают профессуру быть ближе к студенчеству. Уж куда ближе!” Вечерами он читал желающим лекции. (Это, конечно, только вначале.) Темы – по требованию аудитории: физика, математика, литература, история России или любой европейской страны. Читал наизусть стихи: главным образом Блока. Мне рассказал о вас, о брате, о сестре, о своей маленькой падчерице, которая спросила: “Разве в Испании уже все кончилось?” О родителях. Кто из его семьи жив?

Я объяснила. И начала расспрашивать сама.

– Часто ли его вызывали к следователю? – Он замялся.

– В разное время по-разному. Сначала нечасто и ненадолго. Потом вызовут в среду, а вернется – то есть принесут – то есть, простите, затолкнут! – в пятницу… Или даже в субботу… Конвейер, ничего не поделаешь, знаете…

(Знала. К 55-му году уже знала. Не тот конвейер, по выработке страха на воле, о котором в тридцать седьмом говорил мне Герш Исаакович, а другой – тюремный: конвейер по добыче признаний. Арестант стоит трое, четверо, пятеро суток без пищи, без сна, а следователи сменяются. Если падает в обморок – расталкивают ногами. Как же! Я уже слыхала это. “Образовалась”.)

– Конвейер… А избивали его? – спросила я, уже, собственно, безо всякого смысла. Одному, Леве Ландау, например, на допросах повредили ребра, другому арестованному сломали руку – предусмотрительно левую, чтобы правой он мог расписаться под совершенно ложным обвинением своим обычным почерком; приятельнице моей отбили почки. “Хорошо, – подумала я уже не впервой, – что, не выбив или даже выбив показания из Мити, они поторопились убить его. Не отправили на новые пытки: по этапу в Магадан”.

Вопрос мой об избиениях остался без ответа. Глупый вопрос. Разумеется, да.

– А в чем его, собственно, обвиняли? – спросила я уже как-то машинально. – Какое правительственное здание он собирался взорвать или в кого из вождей бросить бомбу?

– А, вот это очень интересно. Все у него было, в