Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

За тою самою, какую когда-то я требовала у Гоглидзе. Прежде чем выходить замуж за Митю, следует получить удостоверение в том, что он когда-то жил на свете. Когда-то жил, а потом? Что потом?

…Двор неподалеку от нашего. Первый этаж. Сразу, чуть переступаешь порог, охватывает тепло и “уют”: словно не в учреждение пришел, а к кому-то домой, на квартиру. Ну, скажем, к самому управдому. Круглый стол, покрытый бархатной скатертью с кисточками. Вокруг стола в изобилии новые и вполне благопристойные стулья. (Это, наверное, для родственников жениха и невесты.) И чуть поодаль от стола, во весь рост от пола до потолка, портрет Сталина.

Тараканьи смеются усища,

И сияют его голенища.

Мандельштам

Радио в этой комнате, по-видимому, не выключается никогда и произносит все, что положено по общей программе.

Его никто не слышит, как, вероятно, люди, жующие резинку, не чувствуют ее вкуса. Но мне в голову стучало каждое слово: это была беседа о производстве стекла. Дуют, продувают, прокаливают, опускают в воду, щипцами вынимают из воды.

Вот под это описание производственных процессов мне и выдали документ о Митиной гибели.

Я предъявила девушке свою повестку, но она сначала занялась военным, который вошел сразу следом за мной. Он в Москве проездом… хотел бы расписаться со своей невестой… Запечатлеть, так сказать, этот момент в столице нашей Родины… И зашел предварительно справиться, допустимо ли, согласно закону, расписываться не по основному месту жительства.

Радио ответило ему что-то насчет какой-то стеклянной изогнутой трубки, а девушка разъяснила, что в советской стране гражданам предоставлено право регистрировать свой брак в любом месте, по собственному усмотрению.

Потом она обернулась ко мне. Взяла у меня повестку и вынула из ящика толстую канцелярскую книгу и бланк с черной каймой: “Свидетельство о смерти”.

Начала что-то выписывать из книги на бланк круглым крупным почерком. Пока она писала, я слушала про стекло и одновременно ее разговор с татарином-дворником. По-видимому, он пришел заявить о скоропостижной смерти какой-то их общей знакомой, жилицы этого дома.

– Такие полненькие, такие из себя солидненькие, самостоятельные, – говорила девушка, аккуратно выводя буквы, – и вдруг… Я их днями на нашем дворе видела.

Потом мне, тыча пером в какую-то графу в раскрытой книге:

– Распишитесь в получении, гражданка.

Справку я решилась прочитать только во дворе, выйдя на мороз и оставшись одна.

Дата смерти: 18 февраля 38 г.

Причина: прочеркнуто. Длинная изогнутая дуга.

Место: прочеркнуто.

О, где же и получать справки об убитом, как не перед портретом убийцы! Под какую музыку и поминать убитого, как не под равнодушное бормотание казенного радио! Не Шопена же, не Бетховена для него заводить!

Второй документ я получила в мае того же года в Военной коллегии Верховного Суда. Жаль, не из рук самого товарища Ульриха. Очереди в приемной почти не было – так, человек одиннадцать женщин. Портрета Сталина тоже не было – ни в приемной, ни в кабинете. Справки выдавал майор с приличествующим случаю сочувствием на лице.

Этот документ тоже привожу целиком:

Военная Коллегия Форма № 30

Верховного Суда

Союза ССР

«15» мая 1957 г.

№ 4.Н–028603/56

Москва,

ул. Воровского, д. 13

СПРАВКА

Дело по обвинению БРОНШТЕЙНА Матвея Петровича, до ареста – 1 августа 1937 года – научный сотрудник Ленинградского физикотехнического института, пересмотрено Военной коллегией Верховного Суда СССР 9 мая 1957 года.

Приговор Военной коллегии от 18 февраля 1938 года в отношении Бронштейна М.П. по вновь открывшимся обстоятельствам отменен и дело за отсутствием состава преступления прекращено.

БРОНШТЕЙН М.П. реабилитирован посмертно.

Председательствующий Судебного состава

Военной коллегии Верховного Суда СССР

Полковник юстиции

Б.Цырлинский

И тут они не могут не лгать.

Вместо признания собственной вины, они пишут: “реабилитировать по вновь открывшимся обстоятельствам”. Мне известно лишь одно “вновь открывшееся обстоятельство” – смерть Сталина.

Сопоставление документов, в которых дата “смерти” и дата приговора совпали, доказывает, что Митя был расстрелян непосредственно после приговора. Сразу.

“Человек – это память и воля”, – написано у Давида Самойлова. Собственную Митину память и собственную Митину волю и Митино будущее 18 февраля 38-го года убили. Меня и мою память – нет. Крупицами своей памяти под напором воли пытаюсь я заполнить пустоты – прочерки! – казенных справок. Это не жизнеописание М.П.Бронштейна и даже не казнеописание. Это слабая попытка сохранить хотя бы тень его тени. Восстановить – если не его образ, то хотя бы свое воспоминание о нем. Хотя бы сны. В Ленинграде, в 1938 году, я писала:

…А то во сне придет и сядет

Тихонько за столом моим.

Страницы бережно разгладит

Узорным ножиком своим.

Себе навстречу улыбнется.

То к полкам книжным подойдет,

То снова над столом нагнется,

Очки протрет, перо возьмет…

И я проснусь, похолодею,

В пустую брошенная тьму.

Никак тебя не одолею —

Сердцебиенье не уйму.

В Ташкенте, в 1943 году, мечтая о возвращении в Ленинград:

Но пока я туда не войду,

Я покоя нигде не найду.

А когда я войду туда —

Вся из камня войду, изо льда —

Твой фонарик, тот, заводной,

Ключик твой от двери входной,

Тень от тени твоей, луч луча —

Под кровавой пятой сургуча.

Ни фонарика, ни ключа. Тень от тени, тусклый луч памяти – вот то немногое, что найдет читатель в этой книге.

1980–1985 ПЕРЕДЕЛКИНО

1993–1994

1

Обнищала за тридцатилетие сталинского правления страна, обнищала. Уничтожение крестьянства, природных богатств, лесов и пастбищ, чистых рек и прозрачных лесов.

Обнищала трудовыми людьми: людьми труда. В том числе и трудящейся интеллигенцией. Обнищала духом.

Единственное, чем она обогатилась, – это гласностью и некоторыми свидетельствами о годах террора – свидетельствами печатными и устными.

Когда я писала свою книгу – никакой надежды на ее напечатание не было. Во-первых, до гласности еще было далеко. Во-вторых, в январе 1974 года я была исключена из Союза писателей и на 16 лет приговорена к публичному молчанию. Не только все мои книги были приговорены к несуществованию, но и самое имя.

Теперь другое время. Теперь сталинщину позволено разоблачать, в том числе и пору ежовщины. И аграновщины. И бериевщины. И ульриховщины. И вышинсковщины (не знаю, как склонять эту фамилию).

В 1973 году за границей появилась лиро-эпическая проза Солженицына – “Архипелаг ГУЛаг”. За границей. Здесь чтение ее каралось тюрьмой… Появились истязающие читателя рассказы Шаламова. “Реквием” Ахматовой.

Теперь – в девяностых годах – никто