Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

Но мама говорит – мне достаточно, больше ничего не нужно.

Я еще спрашивала В.В.Ч., было ли дело агентурной разработки?

– Понимаете, во время войны жгли бумаги, но в этом деле поводом послужили показания Круткова и Козырева.

По тому, что я видела (возможно, что это даже и не 1/8 часть айсберга) показания Круткова безлики и безвредны, а вот Козырева – очень скверные: сразу и Ленин, и Сталин, и Троцкий (якобы Матвей Петрович контрреволюционно настроен: “Он говорил, что Ленин не любил рабочий класс; он рассказывал антисоветские анекдоты с гнусными выпадами против Сталина; он заявил, что, если Троцкий придет к власти, он назовется его племянником; профессор М.П.Бронштейн активно выступает против материалистического мировоззрения в науке… и т. п.”). То есть у истоков дела Бронштейна – палач Готлиб, избивающий Козырева.

А у нынешних молодчиков раскаяния не видно, а лишь досада на несправедливую агрессивность сограждан и пружинистая поступь вперед.

После начала перестройки и снятия запрета с упоминания имени Лидии Чуковской в печати, а главное, после издания ее книг в России, неожиданно нашлись два свидетеля, сидевшие с Матвеем Петровичем в одной камере.

Оба свидетельства сохранились в архиве Лидии Корнеевны. Вот они:

Рассказ Б. А. Великина[35]

Привезли меня туда в декабре 1937 года.

А начальник 13-го отделения НКВД, Соловьев Александр Димитрич, по тем временам редкий человек. Почему? Он не бил сам. Интеллигент. Он кому-то поручал. В общем, меня особенно не били. Но очень тяжелый способ… так называемый конвейер. Вас вызывают… “Сутки стой!”… Сутки стоишь, двое суток, третьи, четвертые, пятые, шестые и седьмые – стоишь. Рядом сидит курсант пограничного училища, его дело маленькое. У него бумага, он к тебе подходит, ну ты подпишешь, такой-сякой? “Не буду”. А ты стоишь, и так шесть суток, ноги уже опухли. Правда, тебя приводят в камеру, чтобы ты поел, и здесь сразу ребята снимают штаны и массируют ноги, чтобы ты мог стоять. Седьмые сутки я стою. Я уже ученый. Ну, молод, потом, энергичный. Я родился в деревне, с девяти лет я работал – пастушком и на воздухе. Энергичный человек. Чувствую, что я дохожу, придется подписывать…

Обвинение в шпионаже.

А срок у меня вообще был 5 лет – потому что я все же ничего не подписал…

Возвращаюсь к Матвею Петровичу. Камера… три вот таких комнаты, а может быть, чуть побольше, может, чуть поменьше. Смотрю, такие топчаны. Это не койки, а алюминиевый каркас. Просто брезент – и они на день закрываются. Поднимают, закрывают на замок. И их шестнадцать – на шестнадцать человек, семнадцатому там спать-то негде. А нас 150, 130, 140! Все понимали, что из 150 человек человек 20 или специально подсаживают, или напуганные. Вы не человек. С вами по-человечески никто не разговаривает, внутри камеры все друг друга боятся. Вот так.

Я понимаю, брали крупных людей, а сколько таких, как я, брали? Надо сказать прямо, рабочих было меньше.

И вот рядом со мной оказался Матвей Петрович.

Что я могу о нем сказать. Он с нами говорил на любую тему. А там такие разговоры: когда тебя вызывали на допрос? сколько тебя спрашивали? как тебя били? Вот такой разговор – всё вокруг посадки. Что меня в нем удивило – он никогда не жаловался. А я знал, что его били.

Рядом со мной лежал Матвей Петрович, и с другой стороны… был такой известный режиссер, актер… Дикий… Алексей Денисович. Вы знаете? В истории искусств это бывший худрук 2-го МХАТа. Потом, когда 2-й МХАТ ликвидировали, его послали в Ленинград главным режиссером Большого драматического театра… Это отдельный разговор, как он попал… Ну вот, все разговоры на эту тему – правда, его, видимо, избивали смертным боем. Я помню, как однажды его буквально приволокли. И он говорит: “Ну вот, знаешь, сынок, я подписал”. – “Как же вы, Алексей Денисович?!” – “А мне сказали, что мне дадут 10 лет. Больше не дадут”. И, действительно, ему дали 10 лет… Он написал письмо В.И.Немировичу-Данченко, и тот ему помог. Рассказывали, что Владимир Иванович позвонил: “Иосиф Виссарионович, я ручаюсь, что Дикий – один из лучших актеров и режиссеров нашей страны, я никому не поверю, что он враг”. Дикий поселился в Александрове. Когда подбирали в “Третьем ударе” актера на роль Сталина, было много проб, пригласили Дикого. Дикий – актер гениальный. Потом ему в Москве дали квартиру, он женился на молоденькой женщине, правда, он недолго прожил после этого[36].

А Матвей Петрович… что еще удивляло – это умение слушать. И не менее удивительная способность рассказывать. Я приведу два таких примера: интеллигенция, избитая, пораженная, и надо как-то отвлечься, это все понимают… Устраивали такие викторины и лекции. Вот викторина литературная.

Вспоминаю я вопрос. Вопрос этот врезался мне в память. Потому что редкий случай. Будьте добры, кто может ответить, прочитать нам вслух диалог… что Онегин написал Татьяне – дословно. Кто может? А там же были литераторы. Крепе – он же литератор. Крепе нам много помогал. Он прекрасно рассказывал, он был директором ленинградского Дома ученых. И все: “Крепе! Ваше слово!” – “Содержание я знаю, а процитировать не могу”. Матвей Петрович! Гениально, все точно. Все плачут. Вот. Мне запомнилось, понимаете? И почти на любой вопрос, который задавали на викторине, вопрос, на который не может ответить сто человек, – отвечает Матвей Петрович. И это мне врезалось. Я же знаю, что он – физик-теоретик, это я знаю, мы же с ним разговариваем. На ученые эти темы разговариваем. Но почему, откуда? В общем, он нас всех изумлял, мы все знали, что он физик-теоретик, – это вся камера знала.

Потом что мне еще запомнилось. В те годы теорию относительности мы считали… мистикой. Возьмите кибернетику. Мы считали так. это все буржуазные идеалистические теории. А меня это интересовало. Я очень интересовался теорией относительности. Как-то мы готовимся к очередной викторине, и я говорю: “Знаете что, товарищи, давайте попросим Матвея Петровича нам прочитать лекцию по теории относительности”. Вы себе представьте, он прочитал лекцию по теории относительности… аплодисменты не смолкали. Настолько уметь доходчиво рассказать… После семи или восьми бесед с Матвеем Петровичем я стал себе реально представлять, что такое теория относительности. Я слушал его лекции – очень интересные, он прекрасно рассказывал. Я сомневаюсь, что кто-то другой из физиков мог бы так доходчиво это сделать. То, что я понимаю сейчас, я понимаю с его слов. Потом, когда я уже освободился, старался, что можно, читать. Но всегда я помнил то,