Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

Палачи[38]

И.О.Матулевич (1895–1965), член Военной коллегии Верховного Суда СССР, заместитель В.В.Ульриха – председателя.

Дожившие до XX съезда КПСС члены Военной коллегии Матулевич, Детисов, Суслов и другие, причастные к вынесению многочисленных неправосудных приговоров, были наказаны – исключены из партии и лишены воинских званий. (Б.А.Викторов. Без грифа “Секретно”. Записки военного прокурора. М.: Юридич. лит-ра, 1990. С. 271.)

Г.Г.Карпов.

Комитет партийного контроля проверил заявление…

о нарушениях социалистической законности бывшим начальником Псковского окротдела НКВД т. Карповым Г.Г., ныне работающим председателем Совета по делам Русской православной церкви при Совете Министров СССР[39].

Проверкой было установлено, что т. Карпов, работая в 1937–1938 гг. в Ленинградском управлении и Псковском окружном отделе НКВД, грубо нарушал социалистическую законность, производил массовые аресты ни в чем не повинных граждан, применял извращенные методы ведения следствия, а также фальсифицировал протоколы допросов арестованных[40]. За такие незаконные действия большая группа следственных работников Псковского окружного отдела НКВД еще в 1941 году была осуждена, а т. Карпов в то время был отозван в Москву в центральный аппарат НКВД. В связи с этим Военная коллегия войск НКВД Ленинградского военного округа вынесла определение о возбуждении уголовного преследования в отношении Карпова Г.Г., но это определение Министерством госбезопасности было положено в архив.

В 1956–1957 гг. к делу Карпова, работавшего тогда председателем Совета по делам Русской православной церкви при СМ СССР, вернулись. Рассмотрев имеющийся материал на него, в КПК при ЦК КПСС записали такое решение: “За допущенные нарушения социалистической законности в 1937–1938 гг. т. Карпов Г.Г. заслуживает исключения из КПСС, но, учитывая давность совершенных им проступков и положительную работу в последующие годы, Комитет партийного контроля ограничился в отношении Карпова Г.Г. объявлением ему строгого выговора с занесением в учетную карточку”. (Реабилитация: Политические процессы 30–50-х годов. М.: Изд-во полит, лит., 1991. С. 80.)

Вот как описывает следственные приемы Карпова арестованный в 1937 г. в Ленинграде А.К.Тамми, которому запомнились, по его выражению, только “садисты из садистов”: “Карпов сначала молотил табуреткой, а затем душил кожаным ремнем, медленно его закручивая…” (Звенья. Вып. 1. М., 1991. С. 436.)

Н.Н.Лупандин.

В своем заявлении, в отделе “О методах следствия”, Н.Заболоцкий пишет: “Сразу же после ареста я был подвергнут почти четырехсуточному непрерывному допросу (с 19 по 23 марта 1938 г.).

(зам. Карпова). Они спросили у меня: «Арестованный дает показания?» Я им ответил, что он не сознался в своей деятельности. После этого Карпов позвонил коменданту окротдела Морозову и приказал в кабинет принести бутылку нашатырного спирта и полотенце. Карпов намочил полотенце нашатырным спиртом и завязал им рот арестованного, а сами начали избивать его, при этом приговаривали: «такой метод хорошо помогает делу и безопасен для здоровья». И вот этот мастер пыток и избиений подследственных не только не был осужден, но и получил… повышение по службе!” (П.А.Николаев. Правда истории нужна живущим ныне // Не предать забвению: Книга памяти жертв политических репрессий. Т. I. Псков, 1996. С. 49–50.)

Допрос сопровождался моральным и физическим издевательством, угрозами, побоями и закончился отправкой меня в больницу Судебной психиатрии – в состоянии полной психической невменяемости”. (Цит. по: Е.Лунин. Аврора. 1990. № 8, с. 129.)

В течение гоо часов Заболоцкого избивал и допрашивал Лупандин, “не шибко грамотный следователь”. Тот же Лупандин был следователем и мучителем поэта Бориса Корнилова.

Оперуполномоченный Н.Н.Лупандин[41], соответственно “низшему” (так в анкете) образованию, в августе 1938 г. переведен на хозяйственную работу. Из органов ГБ уволен в 1949 году. Умер в Ленинграде в 1977 году пенсионером союзного значения (как Никита Сергеевич Хрущев!). (См.: Е.Лунин. Великая душа. Ленинградская панорама. 1989. № 5. С. 24, 36–38.)

Пытки

Д. Самойлов о пытках

Самый худой суд – ничто перед всесильным сапогом, отбивающим внутренности, бьющим не до смерти, а до потери человеческого облика. Не жизнь себе зарабатывали подсудимые страшных процессов, а право поскорей умереть. Они-то знали, искушенные политики, что дело их – хана.

И разыгрывали свои роли потому, что сапог сильнее человека, что геройство перед сапогом возможно один раз – смерть принять, а ежедневная жизнь под сапогом невозможна, есть предел боли, есть тот предел, когда вопиющее человеческое мясо молит только об одном – о смерти – и готово на любое унижение, лишь бы смерть принять (Давид Самойлов. Памятные записки. М., 1995. С. 443).

••••••••••

В 1938 году был у меня один спор с Гешей: ощущает ли человек, когда его бьют в кабинете следователя, оскорбленность или одну только боль? Я говорила – да, ощущает оскорбление. Геша говорил – нет.

Он ошибался. Следователи были людьми. Гнусными, но людьми. Они не просто истязали – им доставляло удовольствие, истязая, взять верх. Им нравилось выдумывать новые и новые пытки. Вот как Мите нравилось делать свои открытия.

Ученый, писатель, поэт стоял униженный не против собаки, а против человека, которому нравилось его унижать.

Рассказывается о следователе, который вырывал волосы и, обнажив место, втыкал иглу. Не знаю, табуреткой или иглой выбивали из головы Бронштейна его “чарующий ум”. Уверена, что этот процесс доставлял большое удовольствие выбивающему. Удовольствие сладострастное. Удовольствие в том же роде, которое испытывал следователь, таскавший за бороду Выгодского, испаниста, знавшего несколько десятков языков. Такое удовольствие: он, безграмотное ничтожество, с трехклассным образованием, доводит до умопомрачения, побеждает интеллигента, профессора! Унижает его! К чему тебе твоя ученость, если я, я, неуч, могу сделать с тобой, что захочу! Давида Выгодского, “честнейшего человека, талантливого писателя, старика, следователь таскал за бороду и плевал ему в лицо”, – записал Заболоцкий. (См.: Н.Заболоцкий. История моего заключения // Серебряный век. М., 1990. С. 667).

Выгодский был феномен, знавший около тридцати языков, в особенности испанскую литературу – его следователь знал один язык: мат. А мы – почему мы не знаем фамилию следователя?

Почему мы не знаем фабрики, где всех этих людей делали – всех этих Лупандиных… Шапиро… всех, кто мог, зная, что перед ним человек неповинный, таскать его за бороду и плевать в лицо?

М.К.Поливанов (внук философа Г.Шпета) сообщает о закорючке вместо подписи Шпета. “И никакого сходства, кроме краткости” (см.: М.К.Поливанов. Очерк биографии Г.Г.Шпета // Лица: Биографический альманах, i. М.; СПб: Феникс, 1992. С. 37).

Насчет подписи Матвея Петровича Люша усомнилась. Экспертиза подтвердила: да, это он подписал, его подпись.

Он? Может быть, он, то есть его рука. Но был ли он тогда – он… “Это был не я”, – как написал Самойлов.

Карпов, Лупандин, Готлиб умели производить только одно: врагов народа. Выброси их из Большого Дома, и ни серп, ни молот не удостоится их рук.

Это были винтики осатанелой бюрократической машины. Вооруженные против невиноватых и