Софья Петровна. Спуск под воду. Прочерк - Лидия Корнеевна Чуковская

Но странное дело – мало кого они просветили. Напротив, находятся даже охотники возобновить партию, которая по плечи в крови. С оговорками, конечно. Да, при Сталине были “ошибки”. (Объяснялись будто бы ложными доносами.) Митино убийство так и осталось неразоблаченным.

А я опять о ежовщине.

2

За время гласности появились десятки и сотни воспоминаний и документов о том, что происходило в застенках – по всему Советскому Союзу – с начала 36-го по конец 38-го года.

Их так много, что я остановлюсь лишь на некоторых… 21/III 94 г.

[Здесь авторская рукопись обрывается. – Е.Чуковская]

Елена Чуковская

После конца

Работа над книгой, начавшаяся в 1980 году, длилась в течение шестнадцати лет – до самой кончины Лидии Корнеевны в феврале 1996-го. И не была завершена.

Первоначальное название было – “Прочерк”. В дневниках Лидии Корнеевны присутствует и еще одно название – “Митина книга”.

В основном книга была написана в 1981–1983 годах, когда и думать нельзя было об ее печатании.

Привожу выписки из дневниковых записей Лидии Чуковской о работе над этой рукописью.

4 августа 84. “Прочерк” – самая мне дорогая книга – никому не будет нравиться. Потому что она не от искусства.

И тут кончается искусство,

И дышат почва и судьба[26].

26 апреля 87, воскресенье. Очень важные сведения получены мною за эти дни по радио – не то по Би-Би-Си не то по Голосу! – прочли воспоминания Заболоцкого, подробнейшие, о том, как его истязали на следствии. Я непременно, непременно должна взять их в “Прочерк” – в Приложение или в текст – не знаю. Следователя, который истязал Заболоцкого, звали Лупандин…[27]

30/l вторник. [1990]. Вчера читала в “Огоньке” о судьбе Королева. Он погибал и был избиваем и сломлен точно тогда же, когда и Митя, – его взяли в сентябре, Митю в августе 37-го. Его выпустили в 39-м, когда Митю уже убили. Нет, Королева не выпустили в 39-м, перевели на шарашку. (Как и Митю бы.) Но не в этом дело. А там подробно описаны 1) пыточные инструменты в письменных столах у следователей; 2) деятельность Ульриха. Очень потянуло сделать из этого комментарий к “Прочерку”[28].

6/VIII 91. Самая соленая соль – дело Олейникова. Донской казак, здоровый мужчина во цвете лет, сдался на 18-й день… Чем же его добили? Конвейер, стойка? Похоронен он там же, где Митя, на Левашевском кладбище. И Сережа [Безбородов] – тоже сдавшийся богатырь, мощный полярник! И он там же… И оба они – по делу Жукова, хотя не имели к Жукову ни малейшего отношения… (Как и Шура, которая тоже шла по делу Жукова[29].)

Да, интересно, что на Маршака, которого он терпеть не мог, НМО [Николай Макарович Олейников] показаний не дал. Вот под каким предлогом: “Я с Маршаком в ссоре, не встречаюсь с ним и потому ничего о нем сказать не могу”. Очень благородно. Разумеется, не это спасло С.Я. [Маршака] – с какого-то дня его из Детиздатского дела изъяли (по слухам, он или кто-то мощный написал о нем Молотову, а Светлана Молотова любила его стихи). Но во всяком случае НМО проявил большое благородство.

9/X1. 93. Не знаю, в силах ли я буду (даже если подготовлюсь) написать “Прочерк”. Ведь это моя автобиография, а надо, чтобы была Митина…

План, композиция “Прочерка” внутри меня ворочается ежедневно и еженощно. С потоком новых сведений надо найти и новую форму, не подменяя при этом сознания 30-х годов сознанием 90-х.

9 октября 94… ночами читаю в “Вопросах истории” историю Кронштадтского восстания, которой интересуюсь всю жизнь, из интереса к которой, собственно, попала в тюрьму и ссылку. Во весь рост видны подлость большевиков и благородство кронштадтцев (основного ядра). И еще одна сущая мелочь. Из представленных документов видно, как грамотны были тогдашние писаря и канцеляристы. Все ответы восставших – все их ответы на допросах – изложены вполне грамотно!

10/X 94. Читаю исторический журнал о Кронштадте. Море крови и океан лжи. Беспристрастное признание власти, что это бунтовал не генерал Козловский, не шпионы, не с.р. [эсеры] и анархисты, а матросы, побывавшие в деревне, – бунтовали против продотрядов и пр.

25 ноября 95. Мы с Финой[30] эти дни работали: разбирали последнюю, и самую трудную, папку: “Трагедия Ленинградского Детиздата”… И я так вспомнила эту трагедию, как никогда еще не вспоминала… И какое там внезапно нашлось изумительное по богатству мысли и художественному исполнению письмо от Ал[ексея] Ивановича] Пантелеева о том, что такое для прозаика звуковая сторона прозы и каковы были тиски цензуры, в которых все мы тогда корчились. Так он весь мне вспомнился – со щедростью души, с юмором, с необычайным художественным даром…

••••••••••

Кроме потока публикаций в газетах и журналах начала 90-х годов, непосредственно касающихся судеб поколения автора “Прочерка”, друзей ее юности, произошло еще несколько событий. Главное из них – возможность для Лидии Корнеевны ознакомиться с делом М.П.Бронштейна. Суть “Дела М.П.Бронштейна” прекрасно изложена историком физики, одним из авторов монографии о М.П.Бронштейне Геннадием Ефимовичем Гореликом[31], который также знакомился с этими документами.

Привожу его конспект прочитанного:

“Архивная папка начинается ордером на арест, выданным в Ленинграде 1 августа 1937 года. Арестовали Матвея Петровича в Киеве, в доме его родителей. В тюрьме у него изъяли путевку в Кисловодск, мыльницу, зубную пасту, шнурки… И «как особо опасного преступника» направили «особым конвоем в отдельном купе вагонзака в г. Ленинград, в распоряжение УНКВД по Ленинградской области».

Согласно казенным листам, на первом допросе 2 октября он не признал предъявленные ему обвинения. Он еще не знал, что уже с 1930 года состоял в контрреволюционной организации за освобождение интеллигенции, целью которой было «свержение Советской власти и установление такого политического строя, при котором интеллигенция участвовала бы в управлении государством наравне с другими слоями населения, по примеру стран Запада».

Для признания потребовалось семь дней и семь ночей. Семисуточного «конвейера» – непрерывного допроса стоя – хватало, как правило, на признание любой придуманной следователем вины.

Обвинительное заключение от 24 января 1938 года приписало его к «фашистской террористической организации, возникшей в 1930–32 гг. по инициативе германских разведывательных органов, ставившей своей целью свержение Советской власти и установление на территории СССР фашистской диктатуры», которая помимо прочего вредила еще и «в области разведки недр и водного хозяйства СССР».

Военная коллегия Верховного Суда заседала 18 февраля 1938 года. Заседала двадцать минут – с