Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

Как страшна жизнь. Это не единственный вывод, к которому я прихожу, – есть, конечно, и более оптимистические. Но сейчас эта мысль взрывает мне мозг.

Ты спрашивал, вернусь ли я. Вернусь. Может быть, вдвоем нам будет не так страшно.

28 апреля

Павел – Нике

Я люблю тебя и жду. Пробовал сказать что-то еще, но всё остальное получается слабее и меньше.

28 апреля

Ника – Павлу

После Вериных похорон Чагин уехал, никому ничего не сказав. Теперь знаю, что в Тотьму. Варвара тебе о нем рассказывала?

28 апреля

Павел – Нике

Да, родная моя, подробно. Говорила, что жилец он был забывчивый, но неприхотливый.

Въехав, спросил:

– Варвара Феодосьевна, нет ли у вас пера и чернил?

Варвара ответила, что чернилами давно не пишут. Что есть только карандаш, но зато не простой, а химический. Что если нужен цвет, то изделие надлежит послюнить.

– Нет, – сообщил, – цвет не нужен.

«Одиссей» в значительной своей части написан химическим карандашом. Там, где на тетрадные листы попадала вода, карандашная серость превращалась в синеву.

Исидор работал с утра до ночи. Писал поэму, представляя себя Одиссеем. Из дому выходил редко. В основном – на воскресные службы в Спасо-Суморин монастырь. Приносил Варваре просфоры. Позже, как я понял, Исидора даже поставили чтецом. Предложили ему переселиться в гостевую келью, но он предпочел остаться у Варвары.

Иногда Чагин отправлялся гулять на пустынный берег Сухоны. Шел, наклонившись вперед, голова опущена. Сочинял на ходу поэму, чтобы дома записать. Укладывая непростую свою жизнь в гекзаметры, ритмично взмахивал рукой. За это его прозвали Дирижером. Исидор знал о своем прозвище и не обижался. Варвара неоднократно видела, как, оказавшись перед зеркалом, жилец произносил его на разные лады. Дирижер. Улыбался.

Скоро Чагин стал чем-то вроде местной достопримечательности. Указывая на него приезжим, говорили, что, по некоторым сведениям, раньше он дирижировал в театре. Некоторые сведения придумала Варвара, которая – так велика была в ней тяга к музыке – первой же в них и поверила.

Приехал Исидор с маленьким чемоданчиком, в легком пальто. С первыми холодами (они в этих краях примыкают к последним) он стал мерзнуть. В монастыре Чагину нашли полушубок и теплые ботинки.

Однажды он вернулся домой без полушубка, с разбитым лицом. Где-то на берегу Сухоны его ограбила пьяная компания. Тотьма – городок маленький: и компанию, и полушубок нашли быстро. На следствии Исидор никого не опознал, и подозреваемых отпустили.

На следующий день один из них – а именно Прохор, который и разбил ему лицо, – пришел к Исидору с бутылкой водки. Хозяин выпил из вежливости пару стопок, остальное досталось гостю. Прохору это понравилось, и он стал навещать Чагина регулярно. Долгими зимними вечерами рассказывал ему свою жизнь.

– Ну, как его пускать, такого страшного? – журила жильца Варвара. – Руки-лопаты.

Исидор молча чесал затылок, поскольку один лишь взгляд на гостя, да, требовал определенной стойкости.

– Вы хоть знаете, как зовут мужчину-то?

– Должно быть, Емельян, – задумчиво отвечал Исидор.

Он никак не мог вспомнить имя разбойника.

Чагин попросил Прохора не выгонять. Оба они были в каком-то смысле коллегами и занимались жизнеописанием.

Со временем (откровенность за откровенность) Исидор стал читать Прохору отрывки из «Одиссея». Поэму тот в целом одобрял, но советовал убрать вот это (стук огромной ладони по столу). Чагин понял, что речь о гекзаметре, которого рецензент не умел назвать. Он призывал автора к простоте изложения.

Прохор же нашел Исидора на берегу Сухоны свалившимся от сердечного приступа. Чагин был еще жив. Место там в буквальном смысле глухое, даже мобильный не работает, так что на появление машины рассчитывать не приходилось.

– С Исидором Пантелеевичем на руках он, пропащая душа, добежал до больницы. – Рассказывая это, Варвара плакала. – Два кило́метра бежал, а спасти человека не удалось.

Тебе, художнице. Не знаю, как бегут с умирающим. Но вот это Варварино на руках рождает во мне такой образ. Прохор, ладони-лопаты, Прохор, разбойник, пьяница и жизнеописатель, на этих самых ладонях несет многострадального Исидора. Может быть, даже возносит. Нарисуй.

Брисбен

Роман

Близким

There is a reason to imagine that a continent,

or land of great extent, may be found

to the southward of the track of former navigators.

25.04.12, Париж – Петербург

Выступая в парижской Олимпии, не могу сыграть тремоло. Точнее, играю, но нечетко, нечисто – так, как это делают начинающие гитаристы, издающие глухое бульканье вместо нот. Никто ничего не замечает, и Олимпия взрывается овациями. Я и сам забываю о своей неудаче, но, садясь под крики поклонников в лимузин, ловлю себя на характерном движении пальцев. Правая рука, словно искупая допущенную ошибку, исполняет теперь уже не нужное тремоло. Пальцы двигаются с невероятной скоростью. Касаются воображаемых струн. Так ножницы парикмахера, оторвавшись на мгновение от волос, продолжают стричь воздух. Подъезжая к аэропорту имени Шарля де Голля, выстукиваю неудачно сыгранную мелодию на стекле – ничего сложного. Как я мог запнуться на концерте?

Из Парижа лечу на съемки клипа в Петербург. Сосед по креслу пристегивает ремень. Поворачивает голову и замирает. Узнал.

– Вы – Глеб Яновский?

Киваю.

– Сергей Нестеров, – сосед протягивает руку. – Писатель. Публикуюсь под псевдонимом Нестор.

Вяло пожимаю руку Нестора. Вполуха его слушаю. Нестор, оказывается, возвращается с Парижского книжного салона. Судя по запаху из его рта, на салоне были представлены не только книги. Да и у писателя не чеховский вид: оттопыренные уши, седловидный, с крупными ноздрями нос и никакого пенсне. Нестор вручает мне свою визитную карточку. Засовываю ее в бумажник и прикрываю глаза.

Нестор – мне, спящему:

– Мои вещи вряд ли вам известны…

– Только одна, – не открываю глаз. –Повесть временных лет.

Он улыбается.

– Что ж, это – лучшее.

Я, собственно, тоже пишу. Дневник – не дневник – так, изредка делаю записи, дома по вечерам или в аэропортах. Потом теряю. Недавно как раз в аэропорту и потерял. Исписанные кириллицей листы – кто их вернет? Да и нужно ли?

Самолет выруливает на взлетную полосу, приостанавливается, но мотор тут же резко увеличивает обороты. Рыча и сотрясаясь от нетерпения, машина в одно мгновение набирает скорость. Так ведет себя на охоте хищник – дрожит, поводит хвостом. Не сразу вспоминаю, кто именно. Кто-то из семейства кошачьих – какой-нибудь, допустим, гепард. Хороший образ. Охота на пространство, отделяющее Париж от Петербурга. Самолет отрывается от земли. Наклонив крыло, совершает прощальный круг над Парижем. Чувствую, что начинаю засыпать.

Просыпаюсь от тряски, сопровождаемой объявлением о зоне турбулентности. Просьба ко всем – пристегнуть ремни безопасности. А я только что отстегнул. Даже ремень на брюках ослабил – жмет. Подходит стюардесса с просьбой пристегнуться. Говорю ей, что не люблю ремней – ни в машинах, ни в самолетах. Не для свободного человека приспособление. Девушка не верит, ведет себя в высшей степени кокетливо и на все мои доводы отвечает коротким вау. Ей искренне жаль, что такой замечательный артист