Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

соседство.

В другой раз, во время пляжной прогулки, Вера снова вернулась к похоронной теме. Сказала, что в один день им с Исидором умереть не удастся, но хорошо, если бы в конце концов они лежали рядом. Колёса ее кресла вязли в песке, подпрыгивали на корнях сосен, и оттого голос Веры звучал прерывисто. Напоминал говорящую куклу, которая была у меня в детстве. Она, знаешь, тоже была безнадежно больна и подавала голос, только когда ее трясли.

– Неважно, на каком кладбище нас похоронят, – сказала тогда Вера. – Лишь бы вместе.

Исидор пробормотал что-то протестующее, и она спросила:

– Ты не хочешь лежать рядом со мной?

– Хочу, – ответил Исидор. – Только рано об этом говорить.

Вера засмеялась.

– Тут уж такое дело, что, когда умрем, говорить будет поздно.

Они оказались на разных кладбищах. Грустно.

26 апреля

Павел – Нике

Грустно. Только на их соединении в вечности это, я думаю, не отразится.

Я люблю тебя.

27 апреля

Ника – Павлу

С каждым днем их диалог становился всё необычнее. Я старалась не мешать и уходила. Но даже в те немногие минуты, что я оказывалась рядом, моего присутствия они не замечали. Появлялись новые города, события, даты. Почти всегда – даты, вносящие в рассказ особую достоверность, потому что событие без даты – это не более чем возможность. Оно еще не закреплено во времени.

Вера сидит в своем кресле. Тень от крыльца – есть там такой уголок. Ветер шевелит плед на ее ногах.

Она говорит о летнем ветре. Ялта, 1966-й. Такой же легкий ветер по дороге на пляж, только другой запах. Какие-то местные деревья и травы, но главное – море. Не столько даже море, сколько его запах. Она бы сказала – аромат, у нас такого нет. Наше море – другое, северное. Считай, что и не море почти.

О чем еще говорит летний ветер?

Исидору – о Кругобайкальской железной дороге. 1967-й. Утренний базар у входа на платформу: омуль, яблоки, крыжовник, грибы. Здесь ветер пахнет Байкалом, рыбой и шпалами. С хлопаньем треплет выцветший флаг над станцией. Не забывает и другие выцветшие предметы – конфетные обертки, старые билеты, опавшие листья. Собирает их в единый вихрь и бросает в лицо продавцам. Исидор и Вера, купив крыжовник, моют его под струей колонки. Берут с собой на пляж.

Несмотря на палящее солнце, на пляже не так чтобы слишком жарко: перед загорающими лежит ледяной и черный Байкал. Вера входит в воду до колен, смачивает плечи и грудь. Исидор проходит мимо нее и быстро оказывается в воде по грудь, окунается с головой. Сделав несколько плавательных движений, пулей выскакивает на берег.

Они не могли сюда не приехать, это ведь его родина.

В тот вечер мы пили чай. Успели даже поговорить о будущей поездке в Тотьму. Когда я уже мыла чашки на кухне (Чагин пошел в сарай за дровами), из комнаты раздался Верин крик:

– Как страшна жизнь!

В комнату вбежала сначала я, а потом Исидор. Вера была спокойна. Сказала:

– Простите меня, дуру.

Мы уложили Веру в спальне, и Исидор сидел с ней до тех пор, пока она не заснула.

За несколько дней до смерти Вера полностью перешла в иную реальность. Уколы, переодевания и всё прочее казались ей теперь досадным недоразумением. Главная ее жизнь проходила в беседах с Исидором. Голос Веры стал очень тихим, почти внутренним, так что не всегда можно было расслышать, что она говорит.

Однажды я услышала ее шепот:

– Я должна тебе что-то сказать… Я жду ребенка. Я чувствую, как ты прорастаешь сквозь меня.

Чагина в комнате не было, и я его привела.

– Во мне – тот, кто одновременно и ты, и я, так почему же ты молчишь?

Взгляд ее медленно блуждал по комнате, не останавливаясь ни на ком.

– Я счастлив, – ответил Исидор. – Впервые в жизни я по-настоящему счастлив.

Встал перед ней на колени и поцеловал ей руку. Вера погладила его по голове.

– 1968-й, – сказал она задумчиво. – Запомни этот год. Если родится девочка, назовем ее Алей.

Исидор поцеловал ее в лоб.

– Какое красивое имя.

В этот день она теряла сознание, и мы вызвали врача. Осмотрев Веру, он сообщил, что печень окончательно отказала. Неочищенная кровь попадает в мозг и вызывает помутнение сознания. Этот тип не заметил, что дверь в комнату была не закрыта.

Вера его слова услышала. Она встретила их благожелательной улыбкой. Спросила:

– Доктор, это необратимо?

Я сорвалась на истерику и врачу нагрубила. Крикнула, что выводы его так же убоги, как он сам. Печень – кровь – мозг: что эта цепочка могла объяснить в том безграничном и блистающем, где пребывала Вера? Я была уверена, что его жестокие слова привели Веру в сознание.

Я ошибалась. Продолжая улыбаться, Вера попросила нас не шуметь при спящем ребенке. Сухие Верины губы двигались с трудом, отчего в ее речи появился как бы иностранный акцент.

В эти дни Вера вспомнила о Тотьме и даже изъявила желание там погулять. Гидом была, разумеется, я. Мы ходили вдоль Сухоны и Пёсьей Деньги. Поднимались на колокольню Входо-Иерусалимской церкви. Так много по Тотьме я не гуляла еще никогда.

В один из дней приехала Аля. Увидев ее, Вера сказала:

– Как быстро бежит время… Але скоро шесть. – Она обернулась к Исидору. – Ты слышал, как она читает?

– Она замечательно читает, – ответил Исидор.

– Алечка, почитай нам, детка, – попросила Вера.

– Ма-ма мы-ла ла-му, – старательно произнесла Аля.

– Нет, не ламу: учись произносить р. Скажи: ра-му.

– Можно мыть и ламу, – возразила Аля.

– В самом деле, – улыбнулся Исидор. – Иногда важно помыть и ламу.

Вера вздохнула.

– Ты прав: надо уступить. Иначе девочка ожесточится и решит, что за всё в мире нужно сражаться. Я вижу в ней такие задатки.

Аля просидела у нас минут сорок. Посмотрев на часы, сказала, что ее, должно быть, уже ждет такси. Поцеловала Веру в щеку и вышла, закрыв лицо руками.

– Я не могу этого видеть, – сказала она у машины. – Хочу запомнить маму красивой и вменяемой.

Вечером мы по обыкновению пили чай. Мне показалось, что к Вере вернулось сознание – по крайней мере, частично. Когда стемнело, она попросила меня вывезти ее из дома. Шагах в двадцати от крыльца мы остановились. Вера сказала:

– Оставь меня, пожалуйста, ненадолго. Я хочу посмотреть, как всё будет выглядеть после меня. Дом, окно, весь мир. И бессмертник на окне.

Я спустилась к ней минут через пятнадцать. Вера сидела в той же позе, и глаза ее были по-прежнему открыты. Одной рукой она сжимала подлокотник кресла, другой – складку пледа. Но не дышала.

27 апреля

Павел – Нике

Вот как это описал Чагин:

Покинувший дом обернулся. В расчерченном рамой квадратеУвидел сидящих за чаем и всех их навеки запомнил.Они говорили беззвучно, пожалуй что, даже безмолвно,И пар самовара, клубясь, играл с бахромой абажура,И в вазе бессмертник стоял, навеки прощаясь с ушедшим.

28 апреля

Ника –