Лавр. Чагин. Брисбен. Комплект из 3 книг - Евгений Германович Водолазкин

глаза, устремленные к кресту. Парень, конечно, испытывает страх, но присутствия духа не теряет. Там, внизу, десятки задранных голов. Если сорвется, то меня не будет.

Нарисую, пожалуй. От человека кроме этого случая ничего не осталось – даже, по сути, имени, а звездный час его врезался в семейную память.

Тотьма.

Когда мои сведения об этом сказочном месте истощились, Чагин стал разыскивать их самостоятельно. Ежедневно он сообщал нам что-то новое. С каждым таким рассказом крепла его уверенность в том, что если где-то и можно жить, то, пожалуй, только в Тотьме.

Я хотела было напомнить Исидору, что он там даже не был, но промолчала. В конце концов, неизвестная мечта всегда привлекательнее известной, и это неудивительно. Удивило другое.

В какой-то момент Чагину пришла в голову мысль нам втроем поехать в Тотьму. Он предлагал добраться до Вологды поездом, а оттуда нанять машину с шофером. Вера только улыбалась и качала головой. Она считала это чистой фантазией, но Исидор не сдавался. Троянские планы Шлимана, говорил Чагин, тоже называли фантазией, а он взял и нашел Трою. Сам Исидор всю жизнь мечтал о Вере – разве это не было фантазией? А теперь они вместе.

22 апреля

Павел – Нике

Ника, девочка моя, а ведь события, которые меняют нашу жизнь, – они всегда начинаются с фантазии! Да, это можно назвать фантазией, но можно – предвидением. Важно уметь видеть то, что пока еще за горизонтом.

А знаешь, какой сегодня день? День рождения Ленина. Это я к тому, что фантазии бывают не только хорошими. Но меняют жизнь – тут Чагин прав.

Ужасно мне понравилась твоя картинка, с крестом и куполом. Я ее уже вижу – в твоей особой манере. С набухшими венами рук, натягивающими кожу суставами, а внизу – открытые рты зевак. Нарисуй это, ладно?

У меня над столом висит твой «Архивист». Я всегда воспринимал его как шутку – деформированные черты лица, диковатый взгляд, – а сейчас вдруг заметил портретное сходство с собой и Исидором одновременно. Я не ошибаюсь? Если нет, то что хотел сказать художник? Что все архивисты похожи? Что исследователь уподобляется исследуемому – при большой, разумеется, увлеченности работой?

Что ты вообще сейчас рисуешь, радость моя?

25 апреля

Ника – Павлу

Что рисую? Так, разное. Но вот, помнишь, я говорила тебе о книжке, где Фонтанка впадает в Лету? Мне захотелось это нарисовать в память об Исидоре, который мечтал о забвении.

Сделала несколько эскизов. На первом почему-то – слияние Фонтанки и Невы. У меня там водовороты неслабые, пена на гребнях волн, таких на реках даже и не бывает. Ну, типа того, что очень разные это стихии, непросто им соединяться. И Исидор на берегу.

Смотрю на это художество – Фонтанку вижу, Неву вижу, а Лету – нет. Нет смены измерений. Ну, и Исидор – маленький, как Чижик-Пыжик. На Фонтанке водку пил.

На следующем эскизе лодку пририсовала – имея в виду Харона. Я по серости думала, что он через Лету перевозит. Потом прочитала, что через Стикс. Правда, Стикс и Лета рядом протекают, но будем точны в деталях. Лета так Лета, никаких перевозок.

Был еще вариант. Фонтанка впадает в Фонтанный дом. Течет под аркой с надписью «Deus conservat omnia». Туда не спеша подруливает, значит, Харон с пассажиром Исидором. Арку пришлось расширить, надпись увеличить – она у меня вверху, на всю ширину рисунка. Ее как раз заканчивают там прибивать. Стоят на стремянках, с молотками. И знаешь, кто?

Граф Шереметев (обобщенный) и Ахматова. В новеньких фартуках, лицом к зрителю, и не так чтобы очень печальные. По-балетному отставив ногу. Молотки держат симметрично: Шереметев – в правой руке, а Анна Андреевна (тут уж иначе не получается) – в левой. Подразумевается, что левша.

Есть ли у тебя какие-то идеи по этому сюжету? Какая-нибудь, скажем, подсказка.

Заранее благодарна.

25 апреля

Павел – Нике

Я что-то смутно помнил о реках в «Божественной комедии». Сейчас заглянул – точно: Лета и Эвноя. Первая смывает память о грехах, вторая оставляет человеку воспоминания о добрых делах. Посмотри при случае Данте – это ведь почти про Исидора.

Прошлой ночью перечитывал поэму Чагина. Там есть о Хароне – ближе к концу, где Исидор задумывается о смерти:

Всякий герой умирает – по той лишь, заметим, причине,Что был в свое время рожден и, достигнув поры совершенства,В старости начал клониться, светилу дневному подобен,К закату, к прощанью, к отплытью – в компании грустной Харона,Скрывая последнюю взятку во рту, небогатом на речи.

26 апреля

Ника – Павлу

Спасибо за наводку! Нашла это место в «Божественной комедии» – в самую точку, о памяти и забвении. Начала рисовать. Назову самым естественным образом: «Лета и Эвноя».

Композиция такая. Исидор в своем обычном прикиде. Может быть, даже со сложенным зонтиком, на который опирается. За ним два параллельно струящихся потока, Память и Забвение. Фон – в духе Возрождения, глубокое размытое пространство. В этом пространстве к Исидору приближается его Беатриче. Движение ее почти неощутимо.

Конечно, без Веры никак. И без любви никак.

Однажды Исидор (он очень стеснялся) спросил Веру, любила ли она его. Вера ответила, что любила и любит. Но Исидору (вот она, любовь 78-летних!) было еще важно выяснить, за что именно. За память? За якобы им проявленный героизм? Вера засмеялась и сказала, что, конечно же, нет. Он помолчал и спросил:

– А за что?

– За что? – Вера взлохматила ему волосы. – За то, что ты был первоклассным чудиком.

И, представляешь, мне кажется, я впервые видела Исидора обиженным! Он тут же сменил тему, но совершенно точно был обижен. Это заметила и Вера. Она мне подмигнула.

Сегодня, проснувшись, вспоминала ее – особенно последние дни. Я уже говорила, что Вера запрещала называть свою болезнь по имени. Ей казалось, что называние – это переход в подчинение болезни. Потому она ничего о ней не читала и не вела на этот счет никаких разговоров. Хотя понимала, что ее ждет, и не делала из этого тайны.

О смерти упоминала довольно часто. Однажды на пляже, когда они с Исидором в очередной раз восстанавливали прошлое, Вера сказала, мол, это даже хорошо, что всё здесь другое. Если бы осталось прежним, то было бы, в общем, обидно. Ей бы думалось с того света, что вот, ее больше нет, а ничто не изменилось. Это было месяца через три после их переезда. Вера тогда уже почти не ходила, и мы возили ее на инвалидном кресле.

По ее же просьбе неоднократно ездили на Комаровское кладбище. Кресло обычно катил Исидор. Там хорошая такая асфальтовая дорога, и Вера еще пошутила, что вот, мол, как удобно добираться. Сказала, что неплохое это место для упокоения. Что ценит строгий стиль и хорошее