Раз, два, три — замри - Ольга Аристова

наконец-то вынырнет из темноты, может быть, даже расскажет секрет про Костю, который подслушал про их игру и сделал все не по правилам, и они крепко обнимутся и никогда больше не будут смотреть друг на друга исподлобья. Недоговаривая, не любя.

Юля с Дашей улыбаются. Катя заваривает чай, бежит в магаз за чипсами. Они всегда хотели такое посмотреть. Взрослое. Запретное. Что-то, за что их обязательно поколотят родители, если узнают.

Катя движением фокусницы включает видик, вставляет черную плитку кассеты в черную пасть, жмет на плей. И смотрит на Юлю с Дашей: ну что, ну что? На экране розовые тела, похожие на докторскую колбасу, дергаются и вздыхают. Кате почему-то очень смешно. А еще страшно. Все идет не так, неправильно. Поначалу девочки хихикают и толкают друг друга локтями, и Катя весело говорит: похоже на нашу игру, да, девки? Юля тут же сжимает губы, смотрит мимо экрана, она как будто теряет яркость и цвет, идет помехами. Даша смотрит несколько минут, прижав к губам ладони, а потом сильно краснеет и убегает в ванную. Юля бежит за ней.

Девочки не говорят, но думают: озабоченная.

Им, конечно, срочно нужно домой. Катя остается одна и думает про заводи, которые строила в детстве: мелкие бассейны, теплые лужи — они должны были защитить ее от большой воды, где акулы, пираньи и другие подводные опасности. Но рано или поздно приходила большая волна и вымывала теплую воду, напоминала, что вечно прятаться не получится. До сих пор Катя была уверена, что Юля и Даша — ее заводь.

Или все-таки нет. Катя помнит, как она лежала на клумбе, окруженная настурциями, и ленивые зеленые гусеницы переползали с чашевидных листов на ее голую загорелую кожу. Было щекотно и хорошо. Но Даша с Юлей сказали фу-у-у. Катя протянула к ним руки, и девочки с криками отбежали. У нее на ладонях сидели маленькие гусеницы и доверчиво тянули черные головки к девочкам.

А однажды осенью Катя сорвала с клумбы веточку мертензии-липучки и прикрепила голубые цветы на свитер. Юля с Дашей тоже сорвали по веточке, но на джинсе цветы заскользили и упали на землю. Тогда Юля сказала: кто с липучкой, та овца! — и Даша неприятно засмеялась.

Но Катя продолжала звать их подругами. Лучшими.

Поэтому Катя злится. Она никак не врубится, почему озабоченная она, а не голые люди на экране или те, кто купил эту кассету и спрятал. Или Юля, которая придумала игру. Катя ставит кассету на место и думает: что ей теперь, как ей теперь? Побежать вслед за девочками Катя не может, избавиться от кассеты Катя тоже не может. Катя может только спуститься мимо рынка на железнодорожные пути и надеяться, что ее наконец-то собьют.

* * *

Катя начала гулять по рельсам, когда устала от мужчин. От мужчин на автобусных остановках, мужчин в очереди в магазине, мужчин, отпускающих замечания, мужчин, трущихся в автобусе о ее бедра. Незнакомых мужчин, которые трогают ягодицы, когда некуда сдвинуться, никак не сбежать от рук, ширинок, нависших над ней подмышек. И все отводят глаза, будто ничего такого, просто урок биологии в общественном транспорте. Пестики, тычинки, что естественно, то не безобразно. Никто не говорит: мужчина, отвалите от девушки. Никто не становится между ними. Потому что она ведь сама нарвалась. Юбку надела, посмотрите, обтягивающую, из-под топика пупок видно. Еще малолетка, а туда же. Мама сшила Кате леопардовую юбку, очень красивую. Катя хочет эту юбку сжечь.

Когда Катя надевает старую юбку, блеклую и бесцветную, зато почти до колен, мама сразу: «А что не так, Кать? Что-то случилось, Кать? А ты куда, а ты с кем? А надень новую юбку, зачем ты это старье таскаешь?» — «Да ни с кем, мам. Нормальная юбка, че ты сразу». — «А Даша с Юлей что? Почему ты не с ними? Опять поссорились?» — «Да не поссорились, просто… Неважно, короче». — «А я говорила, что они тебе не ровня. Вот еще, огорчаться из-за таких».

У Катиной мамы в голове установка, что раз в их семье есть машина и муж ходит в море, то они особенные. Бла-го-по-луч-ны-е. Ну и что, что Катина мама на рынке торгует, это другое. Зато дома никто пьянки не устраивает, никто детей за пивом по вечерам не гоняет. Вот так надо жить, Кать, так что цени и радуйся, что не выросла безотцовщиной, как эти твои, дворовые.

Катя хочет сказать: зато кассеты без обложки, эти черные коробки, эти гробики на колесах никто больше по углам не прячет, только вы с папой, — но молчит. Катя знает, что мама не специально. Все мамины подруги остались в другом городе, и ей одиноко. Поэтому она все повторяет: кроме нас с папой, никто тебя не полюбит, и друзей лучше нас у тебя не будет. И Катя не хочет, но иногда, совсем редко, почти в исключительных случаях, думает, что мама может быть права.

Катя выходит из подъезда и смотрит на солнце. У нее еще пара часов до темноты, она успеет дойти. Когда становится совсем невыносимо, Катя гуляет там, где только редкие электрички и заросшие цветами и сорной травой пустыри. Там, куда длинные ряды гаражей бросают прохладную водянистую тень. Где виадуки возвышаются скелетами древних динозавров и громко хрустят, когда по ним тяжело топают хмурые мужчины — спешат на завод, который сто лет как не работает, спешат с завода домой, где их ждут кассеты без обложек.

На железке сладко пахнет свежим мазутом, он растекается кляксами по выбеленным солнцем шпалам, подводит черные стрелки каждому листику и лепестку. Одуванчики и чистотел, сурепка и пастушья сумка трутся о Катины голые лодыжки, мажут ее кожу золотистой пыльцой и черными иероглифами. Заставляют думать о пестиках и тычинках.

Катя идет по блестящим слюдяным рельсам, закрыв глаза. Ее этому научил Лешик — привел в первый раз на железку, сказал: закрой глаза, представь, что идешь по воздуху. И Катя пошла и ни разу не упала. Они потом с Лешиком долго сидели на крыше рыжего от ржавчины гаража, и Лешик все пытался завалить Катю на спину и засунуть руки в тесные шорты, а Катя отбивалась и канючила: блин, Леха, не надо, Леха, так неправильно. Лешик в конце концов набычился и ушел не попрощавшись. Без Лешика на железке очень тихо и немножко одиноко.

Даже с закрытыми глазами Катя видит, как под ногами трава качается в молочном киселе вечернего тумана и все вокруг прозрачное и