Сны наяву - Лора Хэнкин

ДНЕВНИК САММЕР, 10 ИЮНЯ 2004 г.

Дорогой дневник,

Наверное, я никогда не «ухвачу» идею записывать свои чувства вместо того, чтобы просто чувствовать их. Но, возможно, в последнее время я слишком сильно в них погрузилась. Вчера Майкл передал мне этот блокнот – подарок мистера Атласа, хотя, конечно, и сам попытался примазаться к этому подарку. При этом разразился длинной речью о том, как важно писать, о целительной силе этого процесса. Конечно, не упустил случая привести примеры своего собственного, чрезвычайно важного для всех творчества – ведь всем известно, что благодаря «Снам наяву» многие люди, получившие глубокие моральные травмы из-за того ужасного теракта 911, когда взорвали небоскребы в Нью-Йорке, наконец смогли спокойно спать по ночам. Что-то я разъехидничалась. Это хороший подарок. Думаю, Кэт и Лиана завидовали мне. Но я бы с радостью обменяла этот прекрасный дневник на живого папу.

Как бы там ни было, полагаю, мне подарили этот блокнот, чтобы я написала о смерти папы, но я не знаю, что сказать об этом, кроме того, что раньше я никогда не чувствовала себя так грустно. В центре моей вселенной, где раньше было солнце, образовалась большая черная дыра. Мама спросила меня, не хочу ли я уйти из шоу, но мне кажется, что если бросить то, что он так любил – значит убить его второй раз. Он всегда считал, что я достойна стать звездой. Он знал это с тех пор, как я в пять лет впервые спела главную партию в детском хоре в церкви. Мама позволила ему полностью взять это на себя: ходить со мной на прослушивания, сидеть на всех репетициях. Не то чтобы она не верила в меня. Скорее, она беспокоилась, что все это может мне навредить. И к тому же папа как-то сказал, что в любом случае маме лучше с нами не ходить. То, что я не «истинная американка», может расстроить меня еще сильнее – что бы это, черт возьми, ни значило. Ладно, хорошо. Я знаю, что это значит – мама говорила со мной по-испански, когда я была маленькой. А потом, когда я спела главную партию в детском хоре, папа сказал, что это слишком сильно мешает мне. Это он посоветовал мне покраситься в блондинку после того, как в одной из постановок нашего общественного театра я надела светлый парик. Сказал, что этот цвет мне больше идет. После этого люди действительно смотрели на меня дольше и улыбались мне больше, и компании стали чаще перезванивать после проб, хотя лично мне казалось, что блондинкой я выгляжу очень стремно. Теперь я так привыкла быть блондинкой, что мне кажется с родным цветом волос я буду выглядеть еще более стремно. Думаю, привыкнуть можно ко всему. Не знаю, успокаивает меня это или пугает.

Мне очень хотелось бросить съемки, как мама и предлагала, когда толпа этих сальных мужиков набросилась на нас возле церкви после похорон, и всю следующую неделю я чувствовала себя очень плохо. Я перепробовала все, чтобы хоть как-то поднять себе настроение – ничего не помогало. Все из съемочной группы говорили, что, если им придется подождать меня еще, сериал просто загнется. И я подумала: может, оно того не стоит? Может, мне стоит просто вернуться к нормальной жизни, пусть они возьмут на мою роль какую-нибудь другую девушку, а я закончу школу и выйду замуж за Лукаса.

Папе нравился Лукас.

Но «Сны наяву» нравились папе больше. Кроме того, как я могу бросить Кэт и Лиану? Хотя, черт, Кэт часто раздражает меня в последнее время меня. Когда я пыталась поговорить с ней о смерти папы, она просто говорила мне, что все будет хорошо, и выглядела при этом так неловко, что я меняла тему. Ладно, просто не буду с ней это обсуждать.

И Ноа. Я не знаю, это он изменился или я изменилась. Хотя нет, вру. Знаю. Это я изменилась. Теперь я – девушка, у которой нет отца. Но я замечаю в нем то, чего раньше не замечала. А ты знала, что у него есть веснушка за ухом, в том месте, где так удобно поставить засос? А ты знала… кого я спрашиваю? Ты – просто дневник. Спасибо Майклу за попытку, конечно, но это кажется немного глупым.

9

2018

Утром своего первого дня по возвращении в Голливуд я просыпаюсь в гостиничном номере, который «Атлас» забронировал для меня на месяц, и нервничаю так, что начинает подташнивать. Первое, куда мы все пойдем – не репетиция, нет, а встреча с прессой. Это ясно демонстрирует, каковы приоритеты концерна насчет перезапуска нашего шоу. Никто не ожидает, что оно станет произведением искусства. От него требуется совсем другое – упоминаться на первых страницах, и чтобы заголовки были самыми громкими.

Мы должны встретиться в зеленой комнате рядом с залом, где соберутся журналисты. Мы поздороваемся друг с другом – я, Лиана, Саммер, Ноа и Майкл – и затем вместе выйдем навстречу толпе журналистов и фотографов.

Когда я появляюсь в этой зеленой комнате, Майкл уже сидит там. Наш создатель. Когда об этом думаешь, ощущение такое, будто он нас сделал теми, кто мы есть. Может, так и есть. Но тогда и разрушил нас тоже?

– Кэт, – говорит он, здороваясь со мной.

Он сильно поправился, но по-прежнему носит футболки оверсайз. На той, что сейчас на нем, принт в виде старого классического кинопостера. Волосы взлохмачены, широкие кости поскрипывают намного громче, чем тринадцать лет назад. Обнять ли мне его или просто пожать руку? Мы никогда не были особенно дружны – мне настолько хотелось ему понравиться, что это желание сковывало меня по рукам и ногам. Ноа непринужденно болтал с ним, а я вот не могла. Мне сейчас почти столько же лет, сколько было ему, когда он создал «Сны наяву», и я постоянно работаю с богатыми парнями среднего возраста, но все равно, когда он идет ко мне, меня слегка потряхивает. В итоге я выбираю рукопожатие.

– Кстати, – говорю я, протягивая руку, – вне сцены меня теперь зовут Кэтрин.

– Ага, – ворчит он, затем указывает на парня с камерой позади себя. – Джеймс снимает бэкстейдж, так что старайтесь выглядеть поэнергичнее.

Ну разумеется: когда тебе предстоит неловкая и пугающая встреча – возвращение к людям, которые когда-то были для тебя всем, лучшее, что можно сделать – пригласить мужика с камерой, чтобы все это дело заснял. Я