Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

на не выполненное дочерью поручение. — «Куда?!» — пугался ребёнок. — «Думаю, не «куда», а «почему»…» — подсказывала мама. — «Он кусается, когда я его из клетки достаю, — отвечала дочка, догадавшись о маминых намёках. — У меня средний палец уже неделю заживает!» — «Я тебе перчатки для чего купила специальные, плотные?» — «Он их прокусил!» — «Так! Значит, выкинем Хому?» — «Нет! Ни за что!»

А через две недели Хома… родил! Шесть прозрачно-розовых голых слепых детёнышей. Они больше походили на червяков, чем на симпатичных хомячат. Прежние хозяева как-то не предупредили о предстоящем потомстве, видимо, побоялись, что беременную самку точно никто не возьмёт. Хома оказалась заботливой мамой. Теперь она кусалась ещё чаще и больнее, а на приближение к клетке Клёпы реагировала иначе: бросалась с неистовым писком навстречу. Клёпа недоумевал. Уже не стремился просунуть между тесными прутьями лапу, а медленно и на расстоянии созерцал жизнь, развивающуюся внутри хомячьего логова. Детёныши выросли мгновенно, опушились, стали симпатичными и резвыми. Мама быстро пристроила их по друзьям и знакомым. Хома после этого как-то сникла, притихла и заболела. Её белая шёрстка вылезла на спинке, обнажив такое же беспомощно розовое, как у новорожденных хомячат, тельце. Потом на нём появились коросты… Через месяц Хома умерла. Мама выдала рыдающей дочке лопатку, тряпочку и отправила её во двор — хоронить Хому. Девочка несла завёрнутую в тряпочку, ставшую почему-то жёсткой хомячиху, на вытянутых руках. Около заброшенного деревянного сарая она вырыла лопаткой ямку, положила в неё Хому, сверху засыпав хладное тельце цветами одуванчика и оросив горькими слезами. В крохотный холмик, сокрывший от неё нервную любимицу, девочка воткнула крестик, связанный из двух тополиных веточек…

Когда дочка, с распухшими от слёз красными глазами, вернулась домой, мама что-то быстро и сосредоточенно печатала на своей машинке. Девочка бросилась на постель прямо в уличной одежде и демонстративно рыдала до тех пор, пока её не сморил сон.

А вскоре после смерти Хомы с ними стала жить Наташа. Наташа приехала, точнее — её привезли, из далёкой деревни. Она передвигалась медленно, только по стеночке, в специальных протезах, которые делали её, ещё в раннем детстве изуродованные полиомиелитом бес-сильные ноги, хоть немного устойчивее. Ела она не больше птички. Носила яркие, похожие на цыганские — и расцветкой, и покроем платья: широким подолом те уходили в пол и у них были длинные рукава, призванные скрывать изведённые той же чудовищной болезнью Наташины руки. При всём этом Наташа оставалась жгучей красавицей с длинными густыми чёрными волосами, она была невероятно нежна, женственна, тиха и добра. И ещё она писала стихи. На фоне тишины и неторопливости этой раненой райской птицы, залетевшей к ним в дом, темперамент девочки виделся каким-то уж совсем буйным. Она и сама это осознавала, но ничего не могла с собой поделать. Пока Наташа сантиметровыми шажками, держась за стеночку, продвигалась на кухню, девочка проносилась мимо неё раз двести, всякий раз едва не роняя. Наташа терпеливо молчала, только крепче ухватывалась за стеночку и пережидала очередной вихрь. Иногда девочка от истовости чувств могла так обнять прекрасную поэтессу, что та хрустела в её объятиях всеми своими птичьими рёбрышками и только слабо попискивала, молитвенно возводя большие глаза к небу и поглаживая слабой рукой ребёнка по плечику.

Мама облегчённо вздохнула, когда Наташа, с её святым терпением, взялась приучать дочку к гигиене. Она просто вставала в проходе из ванной, загородив его всей своей хрупкостью, и не выпускала девочку. Той приходилось под чутким руководством с мылом мыть руки, ноги, лицо, чистить зубы дважды в день, учиться стирать свои носки и колготки. Так же спокойно и настойчиво Наташа приучала её мыть посуду, подметать пол и делать уроки. Сбежать из ванной или из кухни девочка не могла, так как она понимала, что, оттолкнув стоящую в проходе поэтессу, она просто её уронит и ненароком убьёт. Ей этого совершенно не хотелось. С Наташей было интересно и не грустно, когда мама уезжала в командировки.

Когда же мама бывала дома, а погода стояла сухая и тёплая, она одевала Наташу и, перехватив под талию, выносила её на себе с третьего этажа. Обычно на половине спуска они делали остановку, мама отдыхала и несла Наташу дальше. По улице они передвигались так же медленно, как и по квартире. Наташа своей птичьей лапкой крепко-накрепко впивалась в мамин локоть, и они прогуливались по двору около их пятиэтажки. Туда-сюда, туда-сюда. Если в асфальте оказывалась даже небольшая выщербина, мама подхватывала Наташу и переносила её на ровное место. Инвалидной коляски тогда у них не было. Её просто было не достать, даже для такого глубокого инвалида…

Жизнь с Наташей медленно, но верно делала девочку степенней. Было просто стыдно беситься и скакать рядом с такой нежной невозмутимой птахой. Ох, как трудно девочке было сдерживаться! Её просто корёжило от желания и невозможности быть такой же тихой и покладистой. Она постоянно забывала, что Наташа беспомощна, она даже могла иногда крикнуть ей: «Побежали!..» и осечься, потея и краснея от жестокости сказанного. Благодаря жизни с Наташей, девочка не воспринимала инвалидов как людей второго сорта! Наоборот, относилась к ним с уважением и жалостью. А тех, кто тыкал пальцем, смеялся или просто тупо пялился на Наташу, когда они прогуливались с мамой по городу, девочка готова была придушить. Она представляла себя колдуньей и мысленно желала им такую же болезнь. Чтобы поняли! Чтобы стали добрее! А Наташа… Наташа не обращала совершенно никакого внимания на глупцов. Она коротенько ступала своими ножками в мягких домашних тапочках, крепко держась за надёжную руку, посланную ей на тот момент судьбою. На лице её светилась радость, просто от того, что она может дышать тёплым весенним воздухом, смотреть на голубое небо, в котором с криками носятся свободные ласточки, вдыхать аромат сирени…

Через полгода Наташу положили на профилактику в диспансер, где для неё готовили новые протезы. Было так странно навещать её в больнице и вспоминать и понимать, что она больна на всю свою жизнь. Девочка чувствовала, что в больнице Наташе плохо, хотя та и не жаловалась. Было страшно от медицинских запахов, от неуютной обстановки. Хотелось забрать её домой, в их тесную квартирку.

Но из больницы Наташа вернулась уже в своё жильё, которое мама и её знакомые выбили через обком партии и комитет комсомола. Потом вышла первая тоненькая книжечка Наташиных стихов, появилось много поклонников её творчества. Наташа никогда не бывала одна, все старались помогать ей, иногда навязчиво, иногда незаметно. А она помогала,