Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

Она шла за тряпкой. Дочка тихо развешивала на батарее мокрое гладильное одеяло.

Потом мама признается, что ей очень противно было самой стирать носовые платки. К тому же — не лишний воспитательный процесс… Нынче и придумать такое невозможно: платки стали одноразовыми, бумажными. Они пахнут клубникой, яблоком, розами. Да и ручная стирка почти осталась в прошлом. Только утюг всё стоит в углу, пылится за ненадобностью и пугает своей «хронической раскалённостью». Ну и что, что вилка не в розетке!

Линька змеи

Воспитательный процесс на уборке и стирке не заканчивался. Мама старалась приучать дочь к ежедневному поддержанию порядка в доме. Надо сказать, что терпение у неё было стоическое. Несколько месяцев ушло на то, чтобы девочка начала аккуратно складывать снятые вещи. Обычно она стаскивала с себя колготки, свитерок, футболку, платье, юбку и горой сваливала всё это на стул. Мама, проходя мимо, роняла на голову дочери вопрос: «Это что за змея тут из шкуры вылезла?» Сравнение одежды, которую она только что сняла, со змеиной шкурой ввергало впечатлительную девочку в священный трепет. А что, если и правда, вот сейчас из этих колготок вылезет змея? Вдруг она там притаилась? Девочка двумя пальцами осторожно приподнимала колготки и быстро-быстро вытряхивала и расправляла их. Змеи не было! Мама шутила!

Если девочка возвращалась с гулянки, вся потная и грязная от беготни и «экскурсий» по подвалам и стройкам, мама прямой наводкой отправляла её в ванную и заставляла отмывать глину с резиновых сапожек, сажу с рук и лица, вытряхивать песок и опилки из карманов курточки. Поскольку волосы у неё были длинные и густые, хорошенько промыть их самостоятельно она не могла, тут подключалась мамочка. Энергичными движениями она намыливала ребёнку голову и поливала её из душа почти кипятком. На крики дочки о том, что вода слишком горячая, мама, сунув руку под струи, невозмутимо отвечала: «Нисколько не горячая». Мама забывала, что чувствительность кожи рук и головы немного различается… Потом она ещё более энергично вытирала волосы дочери махровым полотенцем. Голова девочки при этом едва ли не отваливалась, во всяком случае, до сотрясения мозга было не далеко. Но и на этом мучения с волосами не заканчивались. Мама принималась расчёсывать их массажкой, больно дёргая и выдирая волосины. Дочка пищала, мама твёрдо говорила: «Терпи». Девочка терпела. Когда гигиенические процедуры были позади и, казалось бы, можно расслабиться, мама вопрошала: «Ты портфель собрала?» Она неустанно и мудро приучала дочь собирать вещи и учебники в школу с вечера, чтобы утром не тыкаться в полусне по углам и не нервничать. О, как бесконечно мама была права! О, как взрослая дочь благодарна ей за эту привычку! Но тогда… дочка начинала дуться и ныть. Пронять маму нытьём было невозможно. Она садилась за печатную машинку, отгораживаясь ею, словно глухой стеной. Правда иногда, если дочка уж совсем донимала капризами, мама железным тоном произносила всего три слова, которые ставили всё на место: «Так! Мама работает». Ну что на это можно было возразить? Только самой заняться делом. Дочка садилась рисовать и застывала над чистым листком. «Ма-ам! А что мне нарисовать?» — «Крокодила…» — следовал неизменный ответ. — «Я не умею крокодила». — «Учись». И дочка рисовала своего триста семьдесят второго зайца…

Клёпа, Хома и раненая райская птица

Несмотря на всю хрущёвскую тесноту вместе с ними частенько кто-нибудь жил.

Как-то мама подобрала во дворе и принесла домой белого, с рыжими пятнами по бокам и хвосту, котёнка. Его назвали Клёпой, в честь клоуна из детской телепередачи «АБВГДэйка». Котёнок был совершенно дикий и бешеный. Он скакал огромными прыжками по стенам и потолку комнаты, презирая все законы гравитации, сдирал занавески с окон, ронял горшки с цветами с подоконников, нагло таскал со стола съестное, царапался до крови, но временами был ласков, мурлыкал громко, словно сто вместе взятых кошек, и исправно ходил в песочек. Клёпа смешно выгибал спину, шипел и бросался на растопыренную руку, достаточно было повертеть пальцами перед его мордой. При этом он обхватывал её всеми четырьмя лапами, нещадно грыз, лупил и отталкивался задними с силой здоровенного кролика.

Уход за котёнком, разумеется, был поручен дочке. Всем известно, что забота о домашних питомцах воспитывает в ребёнке ответственность. Поэтому девочке приходилось выносить на улицу пахнущий мочой и кошачьими какашками горшок, там же протирать его травой или снегом, а домой приносить уже с сухим чистым песочком, в который вредный Клёпа тут же делал свои новые дела.

«Ага, мамочкинская, тебе не охота убирать, так всё мне приходится?» — дулась девочка. — «А что, это так сложно — вынести за любимым котёнком горшок?» — невозмутимо парировала мама. — «Не сложно, но почему всё время я? Он же так воняет!» — «Не хуже, чем навозом в деревне. Ты ведь говорила, что тебе нравится, как коровами пахнет?» — «Ну-у, сравнила!..»

Иногда, уже улёгшись вечером в обнимку с Клёпой в постель, дочка вдруг просила чего-нибудь покушать. Мама приносила ей открытую банку скумбрии в масле и кусок хлеба. Разомлевший Клёпа тут же взбадривался, они аппетитно поедали консервы и благостно и сыто засыпали, измазанные рыбьим жиром.

Подросший Клёпа сделался на удивление степенным котом. Он возлюбил лежать, словно воротник, на маминой шее, пока та печатала. Ему даже не мешало сладко спать постоянное потряхивание маминых плеч в такт стуку по клавишам.

Потом в доме появился Хома — белый хомяк в маленькой самодельной железной клетке. Хома был взрослый, его отдали какие-то знакомые, потому что собирались уезжать из города и не могли взять зверюшку с собой. Хомяк круглые сутки с жутким скрежетом грыз прутья своего узилища, кусался до крови, если его пытались взять на руки, забивался в угол и судорожно пыхтел, когда видел приближение Клёпы и его хищно горящие зелёные глаза. В общем, Хома был типичным истероидом. Ел он различные семечки и овощи, а ещё, как оказалось, обожал лепестки жёлтых весенних цветов купальниц. Дочка с мамой ездили как-то за город и нарвали целую сетку их шёлково-нежных круглых головок, тонко пахнущих мандарином. Хома брал двумя лапками цветочек и мгновенно объедал лепестки. Его чёрные глазки весело блестели. Хоме было вкусно!

Клетку снова убирала дочка. Та, конечно, не пахла так сильно, как Клёпин горшок, но стоило полениться хоть один день, и сырые опилки начинали «благоухать» на всю их небольшую квартиру. «По-моему, Хома скоро от нас сбежит…» — образно указывала мама