Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

обувь и одежду. И однажды, когда родительница в очередной раз за что-то замахнулась на ребёнка ремнём, детонька перехватила мамину руку и жёстко сказала: «Если ты меня ещё хоть раз ударишь, я дам тебе сдачи. Хватит. Я уже взрослая и всё пойму словами». Ремень торжественно убрали в кладовку.

Обещание своё дочка сдержала. Правда иногда, заигравшись, раздухарившись, она по-детски забывалась, но достаточно маме было спросить: «Ты мне что обещала?» и прищурить глаза, как та брала себя в руки. Кстати, мамин фирменный прищур глаз и раньше разрешал многие конфликты в самой завязке. Она суживала глаза до колючих щёлочек и пристально смотрела на дочь, не произнося ни слова. Это был однозначный сигнал, что дочка ведёт себя безобразно. У девочки холодел копчик, и мурашки бежали по спине. Ребёнок становился шёлковым. Без всякого ремня.

Важнейшее из искусств

Мама растила из дочери творческого человека. Сознательно и упорно. Нельзя сказать, что девочка очень уж этому сопротивлялась. Да и попробуй тут… Она ходила одновременно в музыкальную и художественную школу, пела в русском народном хоре, посещала кружок резьбы по дереву. Ни минуты без дела! Мама тщательно сохраняла все произведения дочки — от первых потуг на литературном поприще, самых примитивных детских рисунков и большой коробки пластилиновых персонажей, до лохматых рулонов акварельных и карандашных натюрмортов, которые ученикам «художки» отдавали в конце года. Однако от столь насыщенной творческой нагрузки девочка совсем запустила общеобразовательную школу. Положительные оценки она продолжала получать только по русскому языку, литературе и рисованию. И однажды взмолилась, как старик перед Золотой рыбкой: «Смилуйся, государыня рыбка!» Ой, извините!… «Мамочка, можно, я буду ходить только в художку, мне там по-настоящему нравится…» — «А музыкальная школа? А флейта? Ты сама хотела. Тебе же тоже нравилось? И теперь, через два года бросишь?» — «Ну-у… мне как-то разонравилось в музыкалке… там скучно, надо эти гаммы учить…» — «Тебе просто лень, так и скажи». — «Не-ет, ну, мамочка! Ну, пожалуйста! Вот в художке здоровска!» — «Через год тоже бросишь?» — «Не, художку я не брошу, ты что… Просто мне даже гулять некогда стало. Три раза в неделю художка, два раза — хор. Я и так много в хоре пропускаю, руководительница ругается…» — «Значит, будешь петь и рисовать?» — «Да! Значит, можно?… А можно я тогда пойду погуляю, раз мне сегодня в музыкалку не надо?!» — «Так, ты ещё Лермонтова не выучила. Вот выучишь, пойдёшь…»

Но всё это были цветочки. Ягодки, как и положено, ждали впереди.

Мама на два года уехала учиться в Москву. На сценариста.

Возвратившись, она жёстко взялась за киновоспитание своей подросшей девочки. Она и раньше брала её с собой на взрослые фильмы, но теперь дочь должна была увидеть картины: Фредерико Феллини, Милоша Формана, Андрея Тарковского, Динары Асановой, Ролана Быкова, Константина Лопушанского и др.

Даже гораздо позже, уже повзрослев, фильм «Письма мёртвого человека» девочка пересматривать боялась. А тогда, в маленьком зале кинотеатра «Салют» ей была поставлена чёткая задача: «Надо смотреть, чтобы знать, как люди будут жить после ядерной войны». — «А разве кто-то выживет?» — «Обязательно кто-то выживет и будет искупать вину всего человечества». — «А что они будут кушать? И воды, наверное, не останется?» — «Всё увидишь… если будет совсем страшно, можешь взять меня за руку».

Тем, кто этот фильм видел, наверное, можно не говорить, что дочка почти не выпускала мамочкину руку… она только сжимала её всё крепче холодеющими и одновременно влажными от волнения и страха пальцами. А сцена, когда герой Ролана Быкова идёт сквозь кошмар, боль, нечеловеческий вой раненых и крики обожженных детей, контузила бедного ребёнка на всю жизнь.

Когда мама и дочка вышли на вечернюю мирную улицу из адского кинозала, девочка всё не отпускала мамину руку. Обе молчали. А потом дочка с отчаянием спросила: «Но куда же они пошли? Ведь идти некуда?! Вся Земля мёртвая…». — «Лучше двигаться вперёд, в неизвестность, чем сидеть и ждать смерти. Может быть, где-то на Земле всё-таки сохранился маленький островок жизни… они идут туда». — «А они дойдут? Ведь дойдут, мамочка?..».

Тихий провинциальный город пропах весной, цветущей черёмухой, влажной землёй. Кричали птицы, смеялись дети. Такие же дети, что только вот, час назад, горели на экране кинозала в невидимом радиоактивном пламени атомной войны… А те мальчики и девочки, одетые в лохмотья, бредущие сквозь ледяной ветер в темноту, в неизвестность, они были её ровесниками. И ей очень хотелось, чтобы они дошли до островка жизни, где, наверное, вот так же тепло, так же пахнет черёмухой и так же смеются беззаботные здоровые ребятишки.

Потом они с мамой ходили в этот же кинотеатр на фильмы «Пацаны» и «Чучело». Тоже было страшно, но по-другому. В «Письмах мёртвого человека» была первопричина, которая заставила людей стать жестокими — они выжили в чудовищной войне и вынуждены бороться за дальнейшее существование. Подростки в «Пацанах» и в «Чучеле» были жестоки беспричинно. Во всяком случае, в свои девять-десять-одиннадцать лет, на которые пришёлся массированный обстрел её неокрепшей души киношедеврами, девочка ещё не умела разбираться в скрытых психологических истоках жестокости человека.

Не совсем понятные ей чувства двигали Сальери, который становился косвенной причиной смерти весёлого жизнелюбивого Моцарта в «Амадее» Милоша Формана. «Но почему Моцарт умер? Он что, испугался этой маски?» — «Его убило зло, которое носил в себе Сальери». — «А почему он так его ненавидел?» — «Завидовал его великому таланту, в том числе, и таланту жить». — «Не понимаю…» — «Ну, вот кто-то в художке рисует лучше тебя?» — «Да все…» — «Ты завидуешь и хочешь рисовать так же, и тебе обидно…» — «Мне стыдно, что я рисую хуже всех, я никогда не буду рисовать, как ребята, у меня не получается…» — «И вот ты начинаешь завидовать и хочешь, чтобы все, кто рисуют лучше тебя, исчезли. Тогда рисовать будешь только ты, и сравнить будет не с кем. Тогда ты и станешь великим художником». — «Это же ерунда… Я же сама знаю, что рисую хуже всех, зачем тогда придумывать, что я великая?» — «А Сальери считал, что он талантливее Моцарта. Просто тот пролез вперёд и мешает». — «Мне почему-то очень страшно, что его похоронили в этом мешке, в яме… Он стал никому-никому не нужен». — «Это удел почти каждого по-настоящему великого человека. Важно то, как ты живёшь, а не как тебя похоронят».

В следующий раз они пошли на Тарковского. Мама об этом как-то особенно торжественно сообщила. Ехали на автобусе в другой