Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

В зале, кроме них двоих, сидело девять человек. Когда стал гаснуть свет, мама шепнула: «Смотри внимательно. Что поймёшь — то поймёшь. Если совсем ничего, спросишь после кино, попробуем разобраться вместе».

Дочка старательно смотрела. Фильм назывался «Ностальгия». Непонятным было уже название. Минут через пятнадцать после начала из зала ушла молодая пара. Ещё минут через десять, недовольно и громко ворча, просмотр покинул пожилой мужчина. К половине фильма из первоначальных одиннадцати зрителей в зале остались сидеть пять человек, из них двое — мама и дочка. «Мама, — прошептала девочка, которая, в принципе, начала догадываться, почему люди не остаются до конца, — а почему они уходят?» — «Они ничего не понимают». — «А те, кто остались, понимают?» — «Остались те, кто должен остаться. Остались настоящие ценители искусства». — «Мама, а я, если честно, тоже не очень понимаю…» — «Тогда просто сиди и смотри, как снято, смотри, как на картины в музее».

Девочка запомнила только один красивый и тревожный эпизод, когда Олег Янковский — актёр, который ей нравился, медленно шёл среди каких-то каменных руин со свечой в руках. Она не очень понимала, зачем надо ходить по улице, среди разрушенных домов, со свечой, которая, дураку ясно, погаснет от сквозняков. А Янковский ещё и загадал на смерть. И девочка думала, что если он не донесёт трепещущий огонёк, то сразу умрёт, и ей было жалко хорошего артиста.

По пути домой мама спросила: «У тебя есть вопросы?» — «Нет…» — ответила дочка. — «Хочешь сказать, что ты всё-всё поняла?» — язвительно усмехнулась мама. — «Это, наверное, не такое кино, ну, не обычное… его подружке не перескажешь. Надо просто сидеть и внимательно смотреть. Красивые есть места. И… наверное… надо посмотреть ещё раз!»

Больше всего ей понравились фильмы Феллини. Там тоже не всё было понятно, но как-то всегда весело, шумно, празднично. Мама это сразу усекла, и выводила дочь на всю ретроспективу. «Восемь с половиной», «Джульетта и духи», «Репетиция оркестра», «И корабль плывёт…», «Джинджер и Фред», «Интервью»… Особенно ей запомнились «Ночи Кабирии». Девочка плакала в конце фильма вместе с некрасивой и несчастной героиней. А когда мама сказала, что эта маленькая невзрачная женщина, которая так часто появляется в фильмах Феллини, ещё и его жена, удивлению и восхищению её не было предела.

А однажды вечером, вконец озверевшая от успехов вживления киноискусства в неокрепший мозг ребёнка мама, усадила десятилетнюю дочь, которая рвалась пойти рисовать своих зайцев, смотреть Козинцевского «Короля Лира». То ли в этот вечер у девочки было совсем бунтарское настроение, то ли мрачность отечественной киноклассики помноженной на мрачность классики литературной доконала её, но только через пятнадцать минут она заявила, что смотреть это не будет. Зайцы жаждут быть нарисованными во время прогулки за капустой на соседнее поле. «Сядь на место и смотри!» — отрезала мама. У зайцев были все шансы лечь спать голодными. Но дочь заныла, что фильм скучный. «Это классика! — громогласно возвестила мама. — Что ты поймёшь в жизни, если не будешь знать Шекспира?!» — «Да всё же и так понятно!» — вдруг выпалила девочка и осеклась, поняв, что вляпалась. Мама фирменно сузила глаза и почти прошипела: «Хорошо… если ты скажешь, чем закончится фильм, я тебя отпущу…» В мозгу девочки от напряжения застучали молоточки, как при температуре 40,5… Она на секунду зажмурила глаза и, придав своему тону всё презрение, какое только может нести людям до дна познавший жизнь человек, ответила: «Этот всё потеряет, заболеет и бросят его эти… А она пожалеет и вернётся!» В воздухе повисла пауза космической тишины и космической же протяжённости. На секунду показалось, что даже персонажи великого Шекспира, которых играли великие русские актёры, вдруг поперхнулись и обернулись с экрана маленького чёрно-белого телевизора «Рассвет» на младенца, глаголящего истину.

Мама тихо произнесла: «Иди, рисуй…»

Девочка ушла постигать собственную удачу: ведь тыкала пальцем в небо, а попала в глаз. Мама, очнувшись, пытала её, спрашивая, не обманывает ли она, поди, посмотрела уже где-то втихаря и вот делает вид. Дочь гордо отмалчивалась. По-честному, она и сама испугалась, что её детское мироощущение вдруг пересеклось с мыслями великих классиков.

Девочка впервые осознала, что она потихоньку взрослеет…

Московская грусть

Но, чем взрослее становилась девочка, тем реже мама бывала рядом, реже задирала ноги, чаще сидела за машинкой и всё задумчивее чистила картошку. Однажды она засобиралась на несколько дней в Москву, а дочка впервые настойчиво просила взять её с собой. Раньше такого не было — надо так надо, мама едет работать. А тут — просто до слёз! И чем больше мама не хотела её брать, тем настойчивее она просилась. Девочка стала подростком. Она впервые, едва уловимо, ощутила какой-то тайный смысл предстоящей поездки… и не хотела отпускать маму туда, к кому-то. Она хотела доказать себе, что на самом деле там никого нет. И для этого, во что бы то ни стало, она должна была поехать с мамой. «Ладно, завтра решим…», — отрезала та и отправилась к соседям, к которым ходила только когда ей нужно было позвонить по телефону.

В Москве они бывали вместе и раньше, и не раз. Жили у хороших знакомых, ходили в театр и в зоопарк, гуляли по летнему городу, ели на лавочках в парке холодные сосиски с батоном и запивали их молоком из картонных столбиков, на которых по голубому фону были нарисованы овсяные колосья. И как-то мама рассказала, как из-за колбасы разлюбила мальчика, который ей нравился. Они гуляли вот так же целый день, только не по Москве, а по родному Ленинграду, устали, проголодались. Зашли в магазин, где мальчик купил в нарезку двести грамм варёной колбасы. Они пошли в парк, на лавочку. Он ел колбасу, а мама с отвращением смотрела на него и не понимала, как этот красивый умный мальчик, который ей так нравился, может сидеть на лавочке в парке, рядом с девочкой, и есть варёную колбасу! С этого момента она больше не любила его.

На этот раз Москва была осенней, серой и унылой. Мама напряжённой, грустной и всё время отсутствующей где-то мыслями. Девочка пыталась разговорить маму, но та отвечала отрывисто и по делу. Они поселились не у хороших знакомых, а в огромной гостинице «Украина». Персонал был неприветлив, коридоры пустынны, номер холодный. Они спустились в пустующий бар на первом этаже, где заказали десять горячих сосисок и две чашки чая. Дочка несла чай, а мама плоскую