Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

четвёрку. Я забираю в раздевалке пальто, на ходу натягиваю на голову вязаную шапочку и бреду под снегом к санаторию. Наверное, со стороны я похожу на снеговика, так меня залепило мокрыми хлопьями. Оттепель. Чувствую, как намокают подошвы валенок, а, значит, скоро сырые ноги замёрзнут. Как же всё это обидно! Вытираю набегающие на глаза слёзы холодной варежкой.

День такой серый, что непонятно, сумерки уже или нет. Лес влажно шумит. На самой верхушке высоченной ели рассерженно каркает ворона, и крик её такой противный, что мне хочется кинуть в неё снежком.

— Таня, подожди! — меня догоняет Толик. — Я тебя провожу.

— Нужен ты мне! — обиженно говорю я. — Уйди!

— Не сердись. Я не специально. Я думал, что правильно сделал…

— Ты уйдешь или нет?! — замахиваюсь на него портфелем. Мальчишка останавливается в двух метрах от меня. Невысокий, щупленький, куртка на нём распахнута, шапку он мнёт в руках, свитерок и тёмные волосы залеплены снегом, и мне на секунду становится его жалко, от этого я снова замахиваюсь портфелем и ору: — Вот только подойди!

— И подойду! — задиристо выкрикивает Толик, подскакивает ко мне, толкает в сугроб и удирает.

Я сижу в сугробе и кричу со слезами ему вслед:

— Дурак!

***

А в санатории пахнет ёлкой. Тёмно-зелёное пушисто-колючее дерево с влажными от растаявшего снега хвойными лапами стоит посреди актового зала. Иван Семёнович незлобиво ругается на малышню, которая топчется вокруг ёлки и мешает тёте Маше убирать насыпавшиеся на пол иголки и обломанные веточки.

— Ребята, ребята, — хлопает в ладоши зашедшая в зал воспитательница, — не хулиганьте! Идите по комнатам и придумывайте, какие будете делать игрушки, фонарики. Цветную бумагу и клей я сейчас принесу… Таня! — замечает она меня. — Ты где так долго пропадала? Тебя мать уже больше часа дожидается.

Я бегу в палату. Мама прямо в пальто, со спущенным с головы на плечи платком сидит на моей кровати, вид у неё усталый, и она не улыбается, увидев меня. Девчонки за большим столом у окна делают уроки, поглядывают в мою сторону.

— Много двоек нахватала? — строго спрашивает мама.

— Я исправила уже… — отвечаю тихо и стою около кровати, не смея подойти к матери и обнять её. С досадой кошусь на девок, выдали, наверняка Тонька.

— Не получай, так и исправлять не придется… Ну ладно, сядь, — уже спокойнее говорит мама. — Бабушка тут тебе гостинцев прислала, — она выкладывает на тумбочку завёрнутые в бумагу пирожки, кулёк пряников, несколько яблок. — Валенки-то мокрые совсем, к печке поставь, да снимай скорее!

Я послушно выполняю её указания и снова сажусь рядом.

— Ешь пирожки-то, только сегодня пекли. Да девочкам дай.

Пирожки с капустой, самые мои любимые. Небольшие, зажаристые, такие только бабушка умеет печь. Я голодная и уплетаю сразу три штуки, осторожно прижимаюсь маме. Она чуть приобнимает меня за плечи.

— Как ты тут? Соскучилась?

Я киваю согласно.

Мама молчит, какое-то время мы сидим обнявшись.

— Долго прождала тебя, — говорит она наконец, — скоро обратный поезд, а ещё до станции идти… Пойдём, проводишь меня немного. Ай, да валенки у тебя сырые.

— Я дам ей валенки, — поспешно скидывает с ног свои Сонька. Ясно, подлизаться хочет, но выбора нет, я надеваю их и иду с мамой на улицу.

Снег перестал валить, а деревья зашумели ещё сильнее. Совсем стемнело, и мне жалко маму, которой надо идти одной через лес, но она не берёт меня с собой.

— Девочки там, а я сказать тебе хотела. Приедешь на новогодние каникулы, я тебя не одна встречать буду, а с папой. Папа у тебя теперь будет, дядя Саша…

Я оглушённо стою и смотрю на мать, не понимая её слов.

— Зачем нам папа? — спрашиваю глупо.

— Что значит зачем? — сердито говорит она. — Я замуж вышла. Значит, у тебя теперь папа будет.

— Но папа же умер! — кричу я ей и отступаю назад, ожидая оплеухи.

— А я живая! — тоже кричит мама. — И ты, пока здесь, привыкни к тому, что у нас будет теперь новый папа!

— Не надо мне никакого папы! — Я отступаю ещё и, спотыкаясь о крыльцо, падаю на него. — А я как же? Ты меня не любишь!

— Да кто тебе такую ерунду сказал?! Люблю, — мама делает шаг мне навстречу, но я вскакиваю и отбегаю в сторону.

— Нет! Ты не выйдешь замуж! Нет! Мы вместе будем жить. Вдвоём только!

— Да что же это такое! — всплёскивает мама руками и вдруг плачет. Это настолько удивляет меня, что я теряюсь. Я ещё никогда в жизни не видела маму плачущей. Я даже представить не могла, что она умеет плакать, просто не думала об этом. Я тоже начинаю реветь. И вот мы стоим друг против друга, едва различая лица в скудном свете, отбрасываемом окнами санатория.

— Иди ко мне, — говорит, наконец, мама, но я набычилась и не подхожу к ней.

— И на каникулы не приеду, — бурчу себе под нос, — у нас тут многие ребята остаются…

— Что? — переспрашивает она.

— И на каникулы не приеду! — повторяю я громче.

— Ну и не приезжай, — неожиданно спокойно говорит мама. — Можешь вообще не приезжать.

С этими словами она быстро разворачивается и уходит. А я стою под ночным небом и вою. Какой ужасный день! Как всё плохо! Падаю в сугроб, лицо на секунду обжигает холодом, но я почти не замечаю этого, реву и реву.

— Это чего же теперь, замерзнуть, что ли, решила? — Иван Семёнович пытается поднять меня, но я сопротивляюсь. — Давай, давай. Не дури. — Он ставит меня на ноги, отряхивает большой рукавицей снег, вытирает тёплой ладонью лицо. — Такая красавица и плачет тут одна. Глазки свои голубенькие успеешь ещё за жизнь выплакать… С матерью поругалась? Разве можно с матерью ругаться. Это уж никак не положено. Пойдём-ка. Вон Маруся моя нас дожидается. Все вместе и пойдём. В гости к нам…

Действительно, около крыльца стоит тётя Маша. Она ласково смотрит на меня, застёгивает пальто, затягивает под воротником шарф, гладит меня по волосам:

— Головушка-то у тебя шелковистая какая, кудряшки, словно у куколки… На воскресенье в гости к нам пойдёшь? Я уже и воспитателя предупредила.

Я киваю согласно.

***

У стариков на окраине посёлка маленькая избушка. Громким мяуканьем встречает нас у калитки пушистая чёрная кошка, соскучилась за день по хозяевам. В низких сенях пахнет коровой, слышно, как она шевелится и вздыхает в хлеву за стеной.

Дом выстыл за день, и Иван Семёнович сразу приносит дров и затапливает круглую печку, та быстро прогреется. Я уже привыкла в санатории, что именно он топит там все