Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

— Тонька подглядывает! — кричу я, заметив подвох.

— Не ври! — отзывается та и поспешно засовывает вытянутый батончик в рот. — Подарки! — насмешливо кривится она и чешет подмышку. — Я такие подарки видала, а это!.. Мне на каждый Новый год огромную куклу дарят, в платье с кружевами, с косичками. Её даже причёсывать можно и переодевать. А яблок и мандаринов я даже есть не хочу, потому что ими весь дом завален, и у меня от них прыщи выскакивают. И в двенадцать часов меня спать не заставляют, я по телевизору Красную площадь смотрю и главную ёлку страны!..

— Ха-ха, — перебиваю я, — что же тебе твой папа куклу не привёз и мандаринов мешок?

— У него работа такая, ему некогда!

— Врёшь ты всё! — злюсь я. — Нет у тебя никакой квартиры, и кукол тоже нет. А, может, даже и папы нет!

Тонька вспыхивает, молча ложится на свою кровать и отворачивается к стене.

В палате повисает тяжёлая тишина, и мне становится стыдно за свои слова. Я подхожу к Тоне и прошу у неё прощения, она долго сопит, а потом говорит, что привезёт фотографию, потому что ей никто не верит.

— Ладно, ладно. Верим мы тебе, — ободряюще говорю я. — Давайте лучше придумаем, как мы нарядимся вечером. Сегодня же танцы будут!

— Как тут нарядишься, — вздыхает Валя, — у всех по одному платью.

— Ничего! Мы дождик в косички вплетём, и на платья можно какие-нибудь блёстки пришить.

— А у меня, девчонки, настоящий цыганский наряд есть! — восторженно сверкает глазами Сонька. — Я его спрятала.

— Ух ты-ы! Думаешь, тебя не заругают? — спрашиваем мы в один голос.

— Нет, конечно! Это же Новый год, карнавал, вот я и наряжусь цыганкой, и станцую вам по-настоящему. Вы ещё и не представляете, как я могу! — От избытка чувств Сонька вскакивает в кровати и, поставив одну руку на бедро, другой начинает выписывать в воздухе какие-то невообразимые фигуры, потом, размахивая себе в такт полой тёмного санаторского халата, выплясывает, и так это легко и весело у неё получается, и так дерзко чёрные глаза её светятся, что мы тоже подпрыгиваем и хлопаем ей в такт. — Ой, всё! Вечером! Нарядиться надо. Надо, чтобы юбка длинная была, широкая, а так не получается!

Мы не просто так волнуемся перед вечером. Сегодня к нам на праздник должны прийти поселковые ребята и девчонки. Нам очень хочется выглядеть не хуже их, и весь день мы выдумываем себе наряды, причёски, дурачимся и подрисовываем брови углём, чтобы были чёрные, как у Соньки. Хохочем друг над дружкой до колик в животе, но, видимо, создаём столько шуму, что приходит воспитательница и орёт на нас, чтобы мы успокоились, видит наши измазанные лица и возмущается:

— Это ещё чего придумали?! А ну, марш мыться!

Приходится идти в умывальник, тем более что видок у нас с этими чёрными бровями действительно очень глупый.

Народищу набилось в актовый зал! Страшеклассницы кучкуются по углам, косятся на мальчишек, хихикают, на нас позыркивают. Малышня тут же толчётся, не выгнать, воспитатели уже отступились. Витька Колесов пластинками заведует, заводит модные песни, весь серьёзный такой, при деле. Натаха Горохова около него вьётся, на ухо что-то шепчет, парень сердится на неё, и нет-нет, а взглянет на Веру, которая с девчонками в уголку стоит.

Поселковских ещё нет, они придут все сразу, большой кучей. Взрослые девки ждут парней, чтобы было с кем потанцевать, ведь одного Витьки на всех никак не хватит. К тому же Натаха от него всех девок отгоняет, как мух. С ней никто не связывается, она на язык острая, да и двинет — не задумается.

Соньки с нами нет, она придёт в своём наряде в самый разгар вечера, чтобы всех поразить. Мы боимся, что ей попадёт от главврача, но вместе с тем нас будоражит ожидание её появления.

Вдруг, словно из ниоткуда, в зале появляется Снегурочка. Десятки любопытных глаз устремляются в её сторону, малышня застывает в изумлении. Мы с Тонькой начинаем спорить, кто нарядился Снегурочкой. Мне кажется, что это девчонка-старшеклассница, а она считает, что это воспитательница малолеток. Но внучка Деда Мороза зазывает всех в хоровод, и, хотя взрослые девки хихикают и не хотят ходить вокруг ёлки, их тоже затаскивают в общую кутерьму. Все хором поют «В лесу родилась ёлочка», и это так смешно и глупо, что мы половину слов проглатываем вместе со смехом. Ещё бы, все в куче — и врачи, и воспитатели, и взрослые девицы, и малышня, даже сам главврач Геннадий Петрович, как чокнутые, ходят, взявшись за руки, и вразнобой поют детскую песенку. А когда в самый разгар этой затеи в зал вваливается толпа поселковских ребят, то становится ещё и стыдно. Они хохочут над нами, и хоровод тут же рассыпается.

Общее смущение проходит только после того, как Витька Колесов, сообразив, что нужно делать, заводит музыку. На первой песне все ещё жмутся у стен, но потом нашу воспитательницу приглашает главврач, и они танцуют парой. Глядя на них, ещё и ещё парочки начинают пританцовывать то тут, то там, и скоро все веселятся.

Пластинка заедает, Витька с деловым видом поправляет иглу и, отпихнув липнущую к нему Натаху, подходит к Вере, они коротко переговариваются, парень протягивает девушке руку, но та отталкивает её и уходит из зала. Витька не сразу, но идёт за ней, и, заметив такой поворот ситуации, Натаха с перекошенным лицом выбегает следом. Я боюсь, чтобы девчонки не подрались и хочу предупредить воспитательницу, но в самый неподходящий момент ко мне подходит смущённый Толик и зовёт танцевать.

— И всегда-то ты не вовремя! — ругаюсь на одноклассника. — Там сейчас, может, драка будет.

— Разберутся без тебя. Взрослые люди, — с серьёзным видом отвечает Толик. — Пойдём?

— Да отстань ты! — шутливо отпихиваю я ухажёра, хватаю за руку Тоньку, и мы танцуем с ней.

Толик остаётся один у стены, и по всему видно, что он не знает, куда себя теперь девать. Меня это забавляет, а подружка ещё поддаёт жару, шепчет на ухо:

— Танька, а Танька, он что, влюбился, что ли, в тебя?

— Откуда я знаю! Дурачок какой-то! — отвечаю я со смехом, но сама чувствую, как от её смелого предположения у меня неожиданно замирает сердце. Я уже думаю, что песни через две, может, и соглашусь с ним потанцевать, но тут в зале происходит какое-то замешательство, музыка неожиданно обрывается, и надо всем слышится рассерженный голос Геннадия Петровича:

— Это ещё, что за маскарад?! Может, весь табор