Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

самая добрая, ты очень похожа на своего папу. А теперь ты стала ещё и совсем взрослая. Ты уже многое понимаешь. И я хочу поговорить с тобой, как со взрослой. Я люблю тебя и хочу, чтобы ты тоже любила меня. Любила и понимала. И не обижалась понапрасну. Я хочу, чтобы ты поняла, как мне тяжело одной, как хочется мне простого женского счастья. Пройдёт совсем немного времени, и ты станешь девушкой, ты научишься любить, встретишь хорошего человека, выйдешь замуж, а я? Я останусь совсем одна. А ведь я молодая! Мне всего лишь тридцать один год! И я хочу, чтобы у нас была полноценная семья. Чтобы у меня был муж, а у тебя папа. Чтобы нам было на кого опереться в трудную минуту. Ты вырастешь, и ты поймёшь меня, а сейчас просто поверь, что так будет лучше всем нам!

Я обнимаю тебя! Я люблю тебя! Помни об этом всегда!

Твоя мама».

Слёзы текут из моих глаз. Всё во мне разрывается на две половинки. Мама любит меня. Но она любит ещё и этого своего дядю Сашу. Она пишет, что я похожа на своего папу, но предлагает мне называть «папой» чужого дядьку. Кому будет от этого лучше?! Нам? Ей! Только мамочке будет от этого лучше! И она ещё пишет, что любит меня?! Я не верю ни одному её слову! Зачем только она прислала эту открытку! Только день рождения испортила!

Я вскакиваю со стула и, рыдая, подбегаю к печке, кидаю открытку и разорванный конверт в огонь. Пламя в одну минуту бесследно съедает горькое поздравление. Но горечь в моей душе от этого не стихает.

— Таня! Таня! Не плачь! — девочки утешают меня, суют сладости.

Но я не хочу никаких сладостей. Ничего не хочу!

— Ничего не хочу! — кричу я. — Ничего не хочу!!!

Я рыдаю, бью кулаками подушку, боль такая непереносимая, что, кажется, я прямо сейчас умру.

Но вдруг… я успокаиваюсь. Резко сажусь на кровати. Девочки смотрят на меня настороженно. Я, ничего не объясняя им, открываю свою тумбочку, недолго роюсь там.

— Вот! Смотрите!

В моих руках — страничка из книги, фотография.

— Знаете, кто это? — спрашиваю я, но видя их недоумение, поясняю. — Это — Гуля Королёва! Слышали?! Читали?!

— Не-ет… — тянут Тонька с Соней.

А Валя, на секунду задумавшись, говорит:

— Да, я знаю, кто это… Но откуда у тебя её фотография?

— Из книги… — я тушуюсь на мгновение, но сразу же сбивчиво оправдываюсь. — Не могла удержаться, вырвала на память… я никогда-никогда так не делаю! Но… мне надо было… не в этом дело! Знаете, чего я хочу? О чём я мечтаю? Я когда книгу о Гуле прочитала… «Четвёртая высота», книга такая, я её три раза читала! Так вот, я когда её прочитала, я решила, что обязательно стану такой, как Гуля Королёва.

— А что она такого особенного сделала? — с любопытством присаживается на мою кровать Тонька и прямо из моих рук рассматривает фото.

— Она совершила подвиг на войне, — опережает меня Валя, — она солдат в бой повела…

— Да! — перехватываю я рассказ. — Эта Гуля, она ведь не просто так героем стала. Она воспитывала волевой характер! Она как будто знала, как ей это потом пригодится! Я тоже буду воспитывать свой характер, такой же — волевой и независимый. А Гуля, она на войне медсестрой была, под пулями вытаскивала раненых солдат с поля боя. А в двадцать лет совершила подвиг! У них погиб командир, и солдаты растерялись. Тогда Гуля встала и повела их за собой! И солдаты кричали «Ура!» и шли за ней. Потому что стыдно, когда девушка под пулями, а они струсили и в окопах сидят. И она тоже погибла, ранило её в этом бою смертельно…

— Там всё правда, — продолжила Валя, когда я, задохнувшись от нахлынувших эмоций, замолчала на время, — эта Гуля — она же артистка! Даже в кино снималась. И в Артек ездила. И с вышки с парашютом прыгала…

— Да, всё так! — снова включилась я в разговор. — И я думаю, что в жизни каждого человека должна же быть героическая цель. Я вырасту и покажу всем, чего я стою. Я тоже совершу подвиг, обязательно! Иначе и жить незачем. И вот тогда, они все пожалеют, что обижали меня! Они ещё вспомнят!

Я погрозила кому-то неведомому кулаком в стену.

— Девочки, а давайте поклянёмся! — предлагает вдруг Валя.

— В чём? — спрашивают Тонька и Соня, не очень-то готовые совершать подвиги.

— Встаём в круг, берёмся за руки… повторяйте…

И Валя чётко, торжественно произносит, а мы громко, дружно повторяем за ней:

— Клянёмся быть достойными славы погибших героев, клянёмся поднять упавшее знамя и пронести его дальше, не страшась вражеских пуль и атак. Во имя мирного неба над головой и счастья всех людей!

***

Возвращаемся из школы засветло, потому что последних двух уроков не было, учитель заболел. Подходим к санаторию и видим, как крыльцо его осаждают цыгане. Женщины в платках, каких-то странных полушубках, больше походящих на фуфайки, в длинных пёстрых юбках. Их много, человек десять, с детьми разного возраста.

Сонька, увидав своих, портфель в сугроб закидывает и со всех ног бросается к одной из цыганок, та ей навстречу. Сонька на неё запрыгивает чуть не с ногами, лопочут по-своему, непонятно, радуются. Все цыганки обступили их, шумят, нас подзывают, суют леденцовых петушков на палочках. Мы сначала боимся, но Сонька нас за руки подтаскивает, знакомит. Женщина, с которой она обнималась, оказывается её матерью, и ещё здесь её сестры, брат маленький.

Все карманы у нас набиты гостинцами. Цыганки нас оглаживают, нахваливают:

— Ай, красавицы какие, разлюбезные девицы! Ай, счастливая будешь, пятно родимое на лице! Ручки белые, богатая будешь!

У меня от их болтовни и пестроты начинает кружиться голова.

А Сонька прыгает вокруг и орёт:

— Они за мной приехали! Девчонки, я уезжаю от вас!.. Ай, Геннадий Петрович, сам себя сглазил, привела я ему целый табор! Медведя только нет!

— Что же ты радуешься? — обиженно спрашивает Валя. — Мы расстаёмся, может, за всю жизнь больше не увидимся.

— А мне, думаешь, не грустно? — перестает прыгать Сонька. — Зато меня в детдом не отправят.

— Тоже верно, — соглашается та.

— А попроси, чтобы они спели, — шепчу я Соньке на ухо, — я никогда не слышала, как цыгане поют.

— Сейчас, сейчас! — Она подскакивает к матери, говорит ей по-своему, та отрицательно качает головой, но дочь начинает ныть, цыганка ругается на неё, переговаривается со своими, и все вместе они вдруг потихоньку запевают что-то печальное. Слов я не