Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

— Историчка вам с Толькой по неуду за поведение влепила!

— Ну и ладно! Ну и подумаешь! — выкрикиваю я ей, тупо сижу минуту над тарелкой, слёзы закипают в горле, есть уже не хочется совсем. — Это ты во всём виновата!

Я вскакиваю, бросив свой обед нетронутым, и убегаю из столовой. Я уже точно знаю, что Толик не соврал: это именно Тонька написала «Зеленина — дура!» А он тут совсем ни при чём. Толик хороший. Он даже шифровки умеет разгадывать.

***

Вместо доброго балагура Ивана Семёновича дрова в наши комнаты теперь носит мрачный худой и хромой дядька. Мы даже не знаем, как его зовут. Он швыряет мёрзлые поленья на пол со страшным грохотом, зло колет лучину. Если печка долго не хочет растапливаться, тихо, сквозь зубы, матерится. Когда он приходит, мы даже смеяться и разговаривать перестаём. Топит он плохо, ленится принести лишнее полено. Нам холодно, но жаловаться бесполезно. Не одни мы такие. Ходили уже девчата к Геннадию Петровичу, уговаривали вернуть плотника, но директор непреклонен. Одно радует — скоро весна! Несколько дней осталось до марта. Солнце светит чаще и ярче, и горячие лучи его уже греют сквозь оконное стекло, если подставить прямо под них щеку или ладонь.

Тётя Маша моет полы грустно, разговаривает мало. Ходят шепотки, что главврач повесил на них долг за лошадь, и выплачивать им этот долг теперь сто лет. Но хоть без суда обошлось, и то ладно. Ивана Семёновича взяли сторожем на молокозавод, но с условием — до первой пьянки. Вот и молится тётя Маша, чтобы муж не сорвался, вот и вздыхает о судьбе своей.

В субботу вечером она подходит ко мне, как обычно, гладит по голове, перебирая мои светлые кудряшки, и тихо шепчет:

— Пойдёшь в гости? Прямо сейчас и на всё воскресенье. Пойдешь?..

Я напрягаюсь, припоминая данное себе обещание не ходить больше к ним домой, но внезапная нежность к этой доброй женщине захлестывает всё моё существо, и я согласно киваю. Тётя Маша быстренько отпрашивает меня у директора, хотя он что-то ворчит недовольно, мы одеваемся и выходим в синие предвесенние сумерки. Ах, как пахнет талым снегом, какое небо высокое и чистое, тоненький месяц и горсточка звёздочек в нём, ещё не ярких. Чернеет мокрый лес. Жёлтые фонари отражаются в лужах. Лужи подёрнуты ледком. Днём солнце припекает совсем по-весеннему, но ночами держатся крепкие морозы. Подтаявший за день снег сковывает таким мощным настом, что тот спокойно выдерживает взрослого здорового мужика.

По пути мы заходим в магазин. Тётя Маша покупает кулёк крупного кускового сахару и полкило пряников для меня.

— Я нынче с утра молоко в печь поставила. То-то попьём сейчас томлёного, да с сахарком!

— Дак корова же в запуске? — вспоминаю я. — Откуда молоко?

— Дед с молокозавода приносит, — простодушно отвечает женщина, но словно спохватывается и быстро добавляет, — не домашнее, конечно, но с голодухи можно похлебать. Пряничка хочешь?

Я беру пряник, но, задумавшись, несу его в руке. Глазурь тает в тёплых пальцах, липнет, словно мёд.

— Марья Кирилловна, а почему вы только меня в гости зовете? Девчонки некоторые завидуют, злятся… обзываются обидно.

Тётя Маша отвечает не сразу, мы успеваем пройти до конца улицу и свернуть в проулок, где стоит их дом.

— Может, и не хорошо это, что я тебя среди всех выделяю. Другим обидно, понятное дело, но родная ты, понимаешь?..

— Как это? — словно вкопанная, замираю я на месте и подозрительно спрашиваю: — Я вам кто?

— Ах ты, ангелица моя, — улыбается тётя Маша, — иногда и чужой человек роднее родных бывает… Да пошли же в дом…

Тепло! Как же тепло в этом маленьком уютом домике! И как же вкусна домашняя пшённая каша! Да с коричневой запечённой корочкой! Наевшись, я забираюсь на горячую просторную спину русской печи, а тётя Маша подаёт мне туда ещё кружку с топлёным молоком и кусок сахару.

Иван Семёнович рад гостям, балагурит, пыхает папироской, подшивая мой прохудившийся валенок.

Я рассказываю ему про инцидент с историчкой. Жалуюсь, что в палатах холодно, что крысы опять обнаглели, что Витька Колесов снова подрался с поселковыми парнями и ему грозят исключением.

Иван Семёнович усмехается:

— Я в парнях кулачные бои шибко любил. Деревня на деревню ходили. Особенно на Масленицу, ох, и били-и-ись! Нос-то у меня, кривой, вишь? Память!

— А что это за бои такие? — любопытствую я, похрустывая сахарком.

— А это, Танюшка, когда большой праздник, когда несколько деревень вместе гуляют да вина напьются, так хочется парням или мужикам силу свою показать. — Иван Семёнович затаптывает в старой консервной банке окурок папиросы и продолжает. — Сойдутся на площади или на широкой улице, а того лучше — на реке, если лед ещё крепкий. И хоть какой мороз — до пояса разболокаются, и чтобы никакого струмента в руке не было! Это закон. Только на кулаках. И чтобы только один на один. Без выбора, как выпало. Бывало, здоровый мужичина против парня ледащего встанет. Тогда уж только хитростью да вёрткостью можно взять. И до первой крови. Никакого смертоубийства, боже упаси. Хотя… бывало всяко… не совру. Руки ломали, рёбра, носы вот… Э-э-эх… Вспомнил я эти кулачные битвы, когда в рукопашную против фрица пришлось ходить…

Лицо Ивана Семёновича вдруг резко меняется, темнеет, обычно живой и озорной взгляд останавливается. Он машинально достаёт из пачки ещё одну папиросу, разминает её, кроша табак на штаны, да так и застывает.

— Дядя Ваня… — шепчу я едва слышно. — А вы и на войне были? И немцев видели?

— Как тебя… — глухо отвечает Иван Семёнович. — Но это невесёлые воспоминания. Не хочу портить добрый вечер!

— А вас ранили? — настырно продолжаю я допрос.

— Есть такое дело! — бодрее отвечает хозяин. — Две хор-р-рошие дырки просверлили во мне фашистские пули. Но я ведь жив? Жив! И здоров! Поэтому давай говорить за жизнь!

— Лёгкие у него прострелены, — заходит в комнату тётя Маша, — и курить бы ему совсем не надо! — добавляет она строго и насильно вынимает у мужа изо рта только что прикуренную папироску, тычет ею в банку.

— Ну Маруся! — возмущается тот. — Хорошую же папиросу поломала!

Но тётя Маша его не слушает, а обращается ко мне:

— Слезай-ка, покажу чего-то…

Я спрыгиваю с печи, подхожу к столу, около которого присела женщина. Вижу, что она положила на него фотографию и ласково разглаживает её рукой.

— Ну-ка, пальцы-то липкие от сахару, вымой, — говорит