Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

Я в ужасе понимаю, что пришла наша Сонька в своём цыганском наряде, и вижу, как главврач хватает её за руку и выволакивает из зала. Девчонка сопротивляется и кричит, что хотела всех удивить.

— Удивила! Вот так удивила! — возмущённо кричит на неё Геннадий Петрович. Дверь за ними захлопывается. Снова заводят музыку, танцы продолжаются, но нам уже не до праздника. Втроём мы выскальзываем следом за главврачом и Сонькой. Её отчитывают в коридоре, она стоит, стиснув губы, в глазах блестят злые слезинки, но она не позволит себе плакать при Геннадии Петровиче. Около них всполошённо прыгает наша воспитательница.

— А вы-то как же не уследили? — переключается главврач на неё. — Позор какой, чему детей научим? Давайте ещё карты разведём, гадания всякие! — Он снова поворачивается к Соньке. — Чтобы сейчас же переоделась и сидела в комнате, ты наказана и в зале больше не появляйся.

Уже уходя, главврач оборачивается и добавляет:

— А скоро мы тебя в детдом определим, я уже договорился.

Воспитательница сердито трясёт Соньку за руку и громким шепотом ругает её, потом тащит за собой в палату. Когда она уходит, мы пробираемся туда. Сонька бьётся на кровати уже в халате, колотит кулачками по подушке:

— Уйду отсюда! Не пойду в детдом. Убегу! Всё равно убегу!.. Бродяжничать буду, скитаться, своих искать! Не пойду в детдом!..

Мы успокаиваем её, как можем. Нам страшно, что она и вправду убежит. Тонька пытается говорить о том, что не нужно было наряжаться, что мы предупреждали, но Валя вдруг зло взглядывает на неё, и Тонька затыкается.

Гордая цыганская девчонка выполнила своё обещание. Хватились её утром. Подняли на ноги весь посёлок, искали на станции. Потом уже, почти в сумерках, нашли в лесополосе за шоссе, километрах в пятнадцати от посёлка, съёжившуюся под деревом, припорошённую снегом, с заиндевевшими ресницами и бровями, замёрзшую до полусмерти. Она уже никого не узнавала, засыпала последним вечным сном, но когда её взял на руки местный охотник, очнулась на секунду, пробормотала что-то невнятное и обмякла.

В санатории тишина. Геннадий Петрович ходит бледный, насупившийся, ни с кем не разговаривает.

Сонька лежит в отдельном боксе, огороженном белыми ширмами, у неё обморожены руки и лицо, с них слезает отмирающая кожа. Нянечка дежурит около кровати и иногда допускает нас до пострадавшей подружки.

Сонька кривится в слабой улыбке, говорить не может, каждое движение доставляет ей мучения. Мы стоим рядышком, жалостливо смотрим на неё и поглаживаем через одеяло.

— А мы сегодня уже в школу ходили, каникулы-то закончились, — робко говорит Тонька, надо же что-то сказать.

— Учителя все о тебе спрашивают, — добавляю я.

— Мы тебе от завтраков яблоки собираем. Когда ты сможешь есть, у тебя их будет килограмма два, — всхлипывает Валя, только вчера вернувшаяся из дома. Новогодние каникулы, в отличие от нас с Тонькой, она провела с родными.

Сонька отрицательно мотает головой, мол, не нужно, ешьте сами, но глаза её светятся радостью и благодарностью. Наверное, ей нестерпимо больно, но какая же она отчаянная и терпеливая!

— Что-то вы совсем все расстроились, — миролюбиво гудит толстая нянечка. — Живая, слава те, скоро поправится, будете в школу бегать… Идите, поспать ей надо.

***

Без Соньки в нашей палате тишина и скука. Тонькины россказни надоели. И воспитывать её мы тоже устали: грязнуля и неряха, а ещё городская! Кровать застелить ленится, комнату в свою очередь не подметает, зубы чистит, только если стоишь у неё над душой. Вечно растрёпанная и платье мятое. Противно смотреть!

Дни тянутся однообразные и тусклые. Расписание одно и то же: подъём, завтрак, процедуры, школа, обед, тихий час, уроки, процедуры, ужин, отбой. Правда, иногда, очень редко, в воскресенье после обеда, нас отпускают погулять в посёлок. И тогда мы бежим сначала в магазин и накупаем конфет и пряников, а потом в клуб на кино. Это, конечно, если есть денежки. Иногда хватает только на пряники. Иногда только на кино. Делим поровну. У Тоньки, например, при её папе-директоре, никогда ничего нет. Да и мне мама, давно ещё, оставила два рубля, и я их берегу, растягиваю. Мама ещё велела записывать на листочек, на что я потратила и что сколько стоит. А я не знаю — будет она ругаться, если я куплю лишний пряник или схожу в кино на один и тот же фильм второй, а то и третий раз? Потому что приходится делиться с Тонькой, и я не понимаю — записывать на листочек, что это не я в кино ходила, а она. Запуталась, в общем…

Но сегодня вторник, а в будние дни единственное развлечение — книги по вечерам, когда всех желающих собирают в одной комнате и читают по главам приключенческие романы, и то только если домашнее задание сделано и ты не провинился за день.

Я прекрасно могу и сама читать, лёжа на кровати в своей комнате, но иногда здорово послушать, как читает воспитательница, и вместе со всеми ещё раз пережить невероятные приключения. А иногда и старших девчонок привлекают читать книги малышне. Сегодня мне сунули объёмный том, на очереди — «Остров сокровищ». Ребятня слушает, замерев, и каждому кажется, что это именно он тот мальчишка Джим, на чью долю выпали испытания и незабываемые морские путешествия. Комната превращается в огромный многомачтовый фрегат, слышатся крики чаек и шум прибоя. Даже воздух какой-то особенный становится вокруг, а на губах ощущается привкус соли.

Таинственный остров, где зарыты несметные сокровища капитана Флинта, ждёт мальчишек в бескрайних морских водах, и вместе с криком уставшей корабельной команды они радостно шепчут одними губами: «Земля!». Теперь над ними жаркое солнце, аромат невиданных цветов разливается по комнате, переспелые плоды шлёпаются с деревьев прямо к ногам, всюду летают разноцветные попугаи.

Но прекрасный остров становится местом битвы за сокровища. Пираты атакуют форт, где скрываются от них друзья Джима, стрельба, пороховой дым, вопли раненых…

Я на какое-то время возвращаюсь в настоящее, вглядываюсь в лица ребят: кто-то, застыв в неудобной позе, в нетерпении теребит пуговицу на рубашке; у кого-то приоткрыт рот и до предела распахнуты глаза; какая-то маленькая девчушка обхватила ручонками лицо и с неподдельным волнением ждёт, чьей же победой закончится бой; один мальчишка подпрыгивает от нетерпения и азарта на стуле, ему так хочется быть там, палить по подлым пиратам из ружья. И сама я, оказывается, сижу, впившись пальцами в твёрдую книжную обложку так, что суставы побелели от напряжения.

Какой же общий вопль возмущения издают они, когда я закрываю книгу на самом опасном моменте.

— Всё!