Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

— Я думала, цыгане только весёлые песни поют, — снова шепчу Соньке.

— Это прощальная песня, её всегда поют, когда расстаются. Это для вас специально.

Тонька ревёт, и я тоже начинаю шмыгать носом. Хочется обнимать всех, чтобы все были вместе, чтобы всегда были подарки и никто никого не обижал.

На крыльцо выскакивает взлохмаченный Геннадий Петрович:

— Если вы сейчас же не уберётесь, я милицию вызову!

— Что кричишь, золотенький, — выступает ему навстречу старая цыганка, — радость у нас, праздник. Родные повстречались. Не шуми, иди к людям.

Главврач просто багровеет от возмущения:

— Распустились! Законы для вас не писаны! Если через пять минут не уберётесь, вызову милицию, так и знайте!

— Ай, что кричишь, касатик! — присоединяются к старой цыганке ещё две, помоложе. — Жена тебя не любит. Иди погадаю, скажу, как жену приворожить. Любить будет больше жизни!

Геннадий Петрович рассерженно хлопает дверью, а цыганки кричат ему что-то вслед на своём языке и смеются. Но дожидаться милиции они, разумеется, не собираются.

Сонька обнимается с нами троими одновременно, всех расклеила совсем, и яркая суетливая толпа цыганок, среди которой бегает наша, теперь бывшая, подружка, уходит по дороге к посёлку, и в добрый путь им неожиданно проглядывает сквозь тучи солнце, словно напоминая, что будет и весна, и тепло. А в наших душах оно поселяет робкую надежду, что, может быть, мы ещё и встретимся когда-нибудь, где-нибудь.

***

Утром просыпаемся от невообразимого крика в коридоре.

Все воспитатели, врачи, во главе с Геннадием Петровичем, обступили Ивана Семёновича, который стоит, склонив голову, и согласно кивает. Ребятня выглядывает из дверей палат с любопытством, но близко не подходит.

— Я тебя сколько терпел?! — орёт главврач. — Всё тебе с рук сходило. Хватит, дорогой, навеселился. Посмотри, винищем от тебя опять прёт! С утра-то! — Плотник снова согласно трясёт плешивой головой. — Тут же дети, на тебя наглядятся, пример им какой!.. Да что с тобой, с пьянчугой, говорить. Всё, заявление мне на стол, и полная тебе свобода. Пей-гуляй, пропивай, что дома есть, и дом пропивай. Марь Кирилна, глядишь, потерпит-потерпит, и тоже тебя уволит на все четыре стороны…

— Ну не продавал я его… — едва слышно оправдывается Иван Семёнович.

— Думаешь, я тебе поверю? Не надейся. Хватит, всё, хва-тит. Иди, листок бумаги тебе, ручку дадут, пиши заявление.

— Как же я без работы… инвалид войны… — шепчет плотник.

— Ничего не знаю! — Геннадий Петрович досадливо машет рукой и уходит в свой кабинет. Воспитатели, нянечки, переговариваясь, качая головами, тоже расходятся.

Иван Семёнович остаётся один посреди опустевшего коридора и, не замечая выглядывающих ребятишек, тихо плачет, утирая глаза грубыми серыми ладонями.

— Свели ведь, свели, сволочи… Такую-то старую клячу. Куда на ней уедешь… Ни в упряжку, ни на колбасу… Свели конягу…

— Так тебе, дураку, и надо, — налетает на мужа невесть откуда взявшаяся тётя Маша, тычет в его повинную голову мокрым кулаком. — Засудят, и правильно сделают, я хоть отдохну от тебя, от вина твоего-о. — Она тоже начинает подвывать. — Поса-адят ведь, олуха старого, а я ка-ак? Одна-то-о?!

— Маруся, не продавал я его, не продавал. Ты ведь знаешь, я и из дому-то никогда ничего не пропивал. А тут…

— Пропьёшь ещё-ё! Господи, Господи-и-и …

Мы с девчонками переглядываемся, уже почти догадавшись, что произошло, но окончательно убеждаемся только после того, как несчастные супруги уходят, а воспитатели, опомнившись, выгоняют нас в умывальник и на завтрак.

Нам не до еды, над столами жужжат голоса, спорят, кто какую версию выдвигает, но в конце концов все сходятся в едином мнении — ночью цыгане украли нашу санаторскую лошадь. Каким образом попали они на запертый двор, почему никто их не увидел, не услышал, где в это время находился Иван Семёнович и действительно ли он ни в чём не виноват — эти вопросы остаются невыясненными.

— Эх, нам бы сюда Шерлока Холмса, — мечтательно вздыхает Тонька, — он бы всё разузнал.

— Что это ещё за Холст? — в один голос спрашиваем мы с Валей.

— Сами вы Холсты! Шерлок Холмс, книга такая есть, про английского сыщика. Он любые самые страшные и запутанные преступления в одну минуту разгадать может. Знаете, как интересно!

— Вот бы почитать!

— Там ещё шифровки такие, можно на уроках переписываться, шпаргалки ни одна учителка не разберёт!

Мы уже загораемся этой идеей, но воспитатели отправляют нас в школу.

На истории ко мне на парту падает скомканная бумажка, я осторожно разворачиваю её и вижу странные рисунки: кривоногие и криворукие человечки выстроились в ряд и как только не раскорячены, некоторые даже вверх ногами. Оглядываюсь по сторонам, чтобы понять, чьи это художества, и вижу хитрющие Тонькины глаза, она подмигивает мне. Я пожимаю плечами, мол, что это. Но Тонька только лыбится бессмысленно. В этот момент из-за моего плеча выглядывает Толик:

— О! Пляшущие человечки! — со знанием дела заявляет он и шмыгает носом. — Давай, расшифрую!

— Без тебя разберусь! — буркаю я себе под нос. Но Толик выхватывает записку, быстро пишет что-то в ней и возвращает мне, еле сдерживая глупый смех.

Я смотрю в бумажку, и от злости меня бросает в жар. Под каждым человечком написана буква, буквы складываются в два обидных слова: «Зеленина — дура!» Развернувшись, луплю Толика учебником по голове с криком «Сам дурак!»

Весь класс хохочет, но громче всех — противная Тонька. Историчка уже стоит надо мной и грозно велит убираться из класса, а заодно прихватить с собой и «кавалера», чтобы довыяснять отношения в коридоре.

Толкаясь в дверях, мы с Толиком вываливаемся из класса в длинный холодный общий коридор. До перемены ещё целая вечность. Хочется есть. Из столовой пахнет пирожками и тушёной капустой. Я стою у огромного заиндевелого окна и дуюсь на «кавалера», а он настырно ходит вокруг.

— Там так и написано! Это не я придумал, а Тонька твоя!

— Она не моя!

— Ну вот смотри! — Толик достаёт тетрадку и на её обложке рисует новых человечков. — Это «А» — человечек стоит прямо, ноги в стороны, руки прямые. Это «Б» — вниз головой, одна рука петелькой, «В» похожа на «А», только руки загнуты полукругом… Там целый алфавит такой!

— Отстань!

— Мне не веришь, пошли в библиотеку! — Толик хватает меня за руку и тащит за собой. Я упираюсь. Звенит звонок. Из классов выплёскиваются сметающие всё на своём пути потоки учеников, под шумок я вырываюсь из цепкой Толиковой руки и, смешавшись с дикой голодной толпой, бегу в столовую.

Потолкавшись у раздачи и заполучив тарелку с горячей капустой и стакан компота с пирожком, занимаю