Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

круглое… От осознания этого чудовищного желания я словно стекленею, замираю. Мама застёгивает пальто дрожащими пальцами, а пуговицы на животе не сходятся. И мама тоже плачет, тихо, молча. Она уходит. Я убегаю под лестницу, забиваюсь в угол, рыдаю там, но где-то в глубине сознания понимаю, что обратный поезд только вечером, что маме некуда пойти, и она теперь будет сидеть на станции совсем одна, долгие часы, в пустом гулком зале, на деревянном холодном диванчике. Где-то в глубине души мне до боли жаль её и хочется вернуть. Но я упрямо ненавижу её и того, кто теперь живёт в её животе.

Меня находят под лестницей нянечка с девочками, отводят в комнату, дают выпить что-то противное, горькое. Отчаяние и злость, переполняющие меня, медленно притупляются, глохнут, отступают, и я засыпаю.

Через час я открываю опухшие глаза и первое, что вижу, это аккуратно сложенные на моей тумбочке помятые тетрадки, карандаши, как потом окажется, собранные в коробочку все до единого, шоколадку сверху на всём этом. Я протягиваю её девчонкам:

— Чего не съели? Ешьте! Я не хочу.

Они молча берут драгоценную плитку, деликатно шелестят серебристой фольгой, делят поровну и приносят мне мои дольки. Но я отворачиваюсь и даже зажмуриваюсь. Зачем только я проснулась? Спать бы и спать, чтобы ничего не чувствовать. У меня так болит где-то в груди, так жжёт. Неужели это навсегда? Такая непереносимая, такая жгучая боль… и такая тоска, такое одиночество, среди людей, среди подружек. Они все словно за стеклянной стеной. Я и вижу, и слышу их. Но я их не вижу и не слышу… Зачем я только родилась? Зачем папа умер? Если бы папа был жив. Вся жизнь была бы другой. Я знаю. Он бы любил меня, жалел. И мама была бы другая. Добрая, весёлая. И жили бы мы все вместе в большом светлом доме с цветными половиками и вышитыми занавесками. И я бы не болела и не лежала сейчас на скрипучей пружинной кровати с распухшими от слёз глазами и свистящей дырой в груди на том месте, где было моё сердце. Оно ещё бьётся? Мне кажется, оно остановилось. Мне кажется, его вырвал у меня из груди капитан Крюк, ковырнул своим железным когтем, вынул и забрал себе. И дыра эта, там, где положено быть тёплому живому сердцу, теперь навсегда. И в ней поселились вечные сквозняки…

***

В среду мы прибегаем из школы и застаём в нашей комнате новенькую. Её поселили к нам на место Соньки. Тамара — так зовут девочку — очень толстая, она не может быстро ходить, а уж тем более бегать. Дышит тяжело, со свистом. Мы принимаем её настороженно. И она всё больше молчит. Но вечером Валя помогает новенькой подготовиться к завтрашним урокам. Я отдаю Тамаре свои дольки шоколадки, которые так и не съела. А Тонька садится на любимого конька:

— А вот мой папа — спортсмен! Лыжник! На соревнования ездит, и медали только золотые привозит. Они у нас повсюду висят. Я их даже на зуб пробовала — настоящие! Чуть зуб не сломала!.. Тебе тоже надо на лыжах… Тогда похудеешь и будешь, как мой папа — красивой!

Тамара от этих её слов даже поперхнулась шоколадкой. Закашлялась. Мы с Валей лупим её по спине. У Тамары на глазах слёзы. И непонятно, отчего — от обиды или оттого, что подавилась.

— Тонька! Что ты пристала к человеку? — обрывает её Валя. — Кто тебя только воспитывал! Папа твой?

Тамара пьёт тёплую воду. А Тоньке хоть бы хны.

— А ещё у нас дома рыбки в аквариуме. Папа привёз, когда в океан с аквалангом нырял. Наловил сачком и привёз мне! Знаешь, они какие! Всякие! И красные, и жёлтые, и зелёные. И даже золотая рыбка есть! Хочешь, нарисую?

— Врёшь ты всё, золотая рыбка! — не выдержав, обрываю я.

— А вот и не вру!

— А почему же тогда к тебе ни разу твой папочка не приехал? Все каникулы в санатории просидела!

— Потому что он директор! Руководит большим заводом, и ему некогда! Но зато мы летом на юг поедем, в Крым! Морской воздух полезен!

— То он у тебя спортсмен, то директор, то с аквалангом ныряет!

— А ты не завидуй! — И Тонька показывает мне язык. Он у неё тонкий и длинный. Так бы и дёрнула её за него, но противно. Косы у Тоньки, как всегда, растрёпаны, школьное платье и фартук снова в пятнах, чулки вечно гармошкой. А ещё дырка в пионерском галстуке, и она в неё всё время запихивает грязный палец, отчего дырка становится больше и больше. Тоньку за этот галстук даже на активе класса прорабатывали. Ей же всё нипочём. Ну что за девчонка!

А ночью у Тамары случается приступ. Она сидит на кровати и задыхается. В глазах её паника. Сказать ничего не может.

Мы прямо в ночных сорочках, сунув голые ноги в валенки, бежим к дежурной нянечке. Та приходит и делает Тамаре укол. Приступ утихает. Нянечка видит обёртку от шоколада и ругает нас. Оказывается, Тамаре нельзя его есть. Но ведь хочется. Особенно когда нельзя.

На уроках мы дремлем — бессонная ночь не прошла даром. Тонька получает двойку по русскому. И я рада этому. Наверное, я злая, но Тоньке так и надо. Она вчера прохвасталась весь вечер и не сделала упражнения. Тамару в первый же день в школе обижают мальчишки, обзывают «жирной коровой». Я заступаюсь за новую подружку и гоняюсь за ними, луплю портфелем. У него отваливается ручка.

Последним уроком — физкультура. На лыжах. У Тамары освобождение, и она остаётся ждать нас в школе, потому что боится одна через лес идти в санаторий — заблудится или мальчишки снова пристанут. А мы скользим по наезженной лыжне среди коричневых промёрзших сосен. Набиваем карманы опавшими растопорщенными шишками — пригодятся для поделок.

Малый круг — три километра. Сдаём на скорость. В конце круга, на финише, там же, где и старт, нас ждёт учитель с секундомером в руке. Мы догоняем друг друга, толкаемся. Как ещё разойтись на одной и той же лыжне? Да ещё лыжи эти, с кожаными креплениями на валенки, они всё время сваливаются. Хорошей скорости на них не добиться.

Я устаю и ползу среди отстающих. Ну и ладно, пусть будет тройка в четверти. Кому нужны все эти оценки. Маме? Маме всё равно. Мне тем более… И тут я вижу, как впереди кто-то несётся на лыжах навстречу. Толик! Он вернулся с круга.