Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

Не толкаются, не дерутся, не дергают за косички. Правда, хватает их ненадолго, только до большой перемены. Они несутся в столовую, расталкивая всех и вся, на ходу отвешивая и получая тумаки. Мальчишки! Что с них возьмёшь!

Восьмое марта. Международный день женской солидарности. День борьбы женщин за свои права и равноправие с мужчинами. Солидарность — это когда все вместе. Все женщины против мужчин. И правильно! Нечего им волю давать, распустились! Дерутся, обзываются, курят за школьным гаражом, кошку позавчера поймали и мучили, а потом привязали банки к хвосту и отпустили. Бедная животинка от испуга чуть не умерла! Нет, не люблю я мальчишек, и Толика не люблю, хоть он и подлизывается всё время. И ручку на портфеле я прекрасно починила бы сама, никто его не просил!

Вечером в санатории — концерт. Стихи, песни, весёлые сценки. Мы хохочем, когда мальчишки, один из них вездесущий Толик, разыгрывают разговор трёх старушек. Вышли в юбках, платках, смешные очки нацепили, да ещё трясут на руках кульки с «внучатами». Обсуждают, как правильно воспитывать детишек, а при этом то держат их вверх ногами, то за плечо закинут, то вообще уронят! Ну и бабушки! Толик до того довертел своего «внучка», что конверт из одеяла развязался и из него на сцену с грохотом вывалилось берёзовое полено! Зал взорвался. Все хохотали, чуть животики не надорвали, некоторые даже со стульев на пол попадали.

А после концерта, конечно же, танцы. И, позабыв про новогодний скандал с «Цыганочкой», ради такого праздника мы с девчонками вскрываем наш «клад». Это ещё после Соньки осталось — помада и румяна. Цыганки сами всё это делают. Мы навертели причёски, нарумянились, губы накрасили, у кого-то и криво, правда, но ничего! Сразу такие взрослые стали, даже бегать теперь неприлично. У кого были — надели туфельки или ботинки. У меня тоже есть осенние полуботы, они не очень красиво с платьем смотрятся, но всё лучше, чем надоевшие валенки. У Тоньки только ничего нет. Как ходит каждый день, так и на танцы отправилась. Мы её хоть вечно растрёпанные косы заставили переплести, бант красивый дали. А губы она накрасила первая.

В актовом зале полумрак, играет пластинка, звучит вальс. Танцевать его умеют только взрослые. Геннадий Петрович вальсирует со своей женой. Делают вид, что между ними всё в порядке! Как так можно?! Ведь наверняка в посёлке все всё видят и знают. И, получается, врут! Скрывают правду! Она ещё и улыбается ему, так же, как три дня назад улыбалась тому военному!

Я отвожу взгляд, потому что мне противно смотреть на эту фальшивую семейную сцену, и с радостью вижу танцующих дядю Ваню и тётю Машу. Вот где настоящая любовь и верность! И улыбаются они друг другу искренне, и кружатся легко, словно десяток лет сбросили.

А вокруг стоят или сидят около стен нянечки, воспитатели, медсёстры. Даже наш мрачный хромой истопник преобразился — в костюме, с гладко причёсанными волосами, выбритый. Тоже совсем молодой, оказывается. Он робко подходит к одной из медсестёр, приглашает. Они танцуют, но истопник напряжён, неуклюж, то и дело сбивается с ритма, на ноги девушке наступает. Малышня дурачится, пытается вальсировать парочками, и мы туда же, падаем, хохочем, больше возни, чем танцев. Только взрослым мешаем.

Молодёжь стесняется, жмётся по углам, шушукается, хихикает. Витька Колесов ходит среди девчонок-старшеклассниц гусаком. На нём белая рубашка, брюки выглажены, ботинки начищены. Жених просто! Только вот ссадина свежая на скуле. Драчун несчастный! Вера Попова стоит среди подружек и совсем не обращает внимания на эти его выхаживания, только смеётся высоко, громко, заливисто. Но словно специально смеётся, напоказ, чтобы только подразнить Витьку. Тогда он, со злости, хватает за руку одну из поселковых девушек, пришедших на праздник, и танцует с ней вальс. По-настоящему! Умело, чётко, красиво поддерживая партнёршу рукой за талию. Вера, повернув голову, смотрит на них сощурясь, ревнуя. Перегордилась! Сама виновата!

После вальса Витька ловко вспрыгивает на сцену, где стоит проигрыватель, и больше танцевать не спускается, никого не приглашает, сидит суровый, серьёзный, меняет пластинки одну за другой. И звучат в празднично украшенном зале популярные мелодии: «Ландыши, ландыши, светлого мая привет!..», «Я встретил девушку, полумесяцем бровь…», «Пять минут, пять минут! Бой часов раздастся вскоре!..», «Эх, Андрюша, нам ли быть в печали! Бери гармонь, играй на все лады…»

Иван Семёнович берёт гармошку и, лихо развернув меха, играет плясовую. И пошли дробить пол женские туфельки. И сыпанули частушки.

— Тебе понравилась сценка?

Я оборачиваюсь на знакомый голос. Толик смотрит на меня с надеждой, но вдруг хмурится:

— Это что у тебя?

Я не сразу понимаю, о чём он, но взгляд его уперся в мои накрашенные губы.

— Это ты для кого? Намалевалась, как… не знаю…

— Как кто? — резко спрашиваю я. — Договаривай!

— Не люблю я этого… не красиво… — тушуется мой кавалер. — И Тоня? И Тамара тоже… и даже Валя! Вы чего все с ума-то посходили?

— Ну и вали отсюда! — толкаю я Толика в грудь. — Не нравится ему! Тебя спросить забыли!

Тонька показывает ему язык. Он отходит в сторону, хмурый, с досады отвешивает затрещину маленькому пацану, попавшемуся под горячую руку.

Всё праздничное настроение во мне погасло. Я встречаюсь взглядом с Валей и понимаю, что она тоже чувствует себя неловко. А Тамара после Толиковой отповеди уже незаметно стёрла губы платочком. Одна Тонька скачет, нипочём ей, выбежала на круг и выкричала частушку:

— Меня милый не целует,

Говорит: потом, потом.

Прихожу, а он на печке

Тренируется с котом!

И в этот момент её хватает за шиворот главврач и, сердито выговаривая что-то, тащит к выходу из зала. Мы с Валей опережаем их и пулей несёмся в туалет — смывать «красоту». Через минуту туда же с рёвом влетает и Тонька.

— Заколебали-и-и! — воет она, умываясь. — Никакой жизни не даю-у-ут! Убегу-у-у к папе-е-эээ!

Жирная цыганская помада холодной водой смывается плохо, только размазывается. Приходится губы намыливать хозяйственным мылом, противно, плюемся, Валю даже тошнит… Вот и погуляли.

— Ничего-о! — грозит Тонька кому-то сквозь стену. — Я знаю, как ему отомстить! И за себя! И за Соню!

Сидим, все три, на карачках, у стены туалета, растрёпанные, нахохлившиеся, мокрые и злые. Идти в зал уже не хочется, и мы убредаем в свою комнату. А там уже грустит в одиночестве Тамара, плачет. И всем нам хочется плакать. Падаем каждая на свою кровать и дружно завываем. Вот вам и день женской солидарности!

А