Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

тарелку, на которую неустойчивой пирамидой были уложены парящие сосиски. Две из них упали на пол. Мама равнодушно донесла тарелку до столика, поставила и вернулась за упавшими сосисками. Она подняла их, обдула от невидимой пыли и, под презрительным взглядом тётки-барменши, вернула в общую тарелку. У дочки сжалось сердце от стыда и жалости. Мама, казалось, вот-вот заплачет. В такие моменты она никогда не смотрела прямо в глаза, а на переносице у неё складывалась морщинка. Они ели горячие сосиски, сразу перепутав, где упавшие, а где чистые. «Вкусно…» — сказала дочка. «Угу…» — кивнула мама. Всё в этой поездке было неуместно, неправильно, нехорошо. Главное, сама девочка была совсем некстати, и она это понимала, и злилась на себя и на маму за это, и жалела и себя и маму. «Я купила тебе билет на вечерний поезд. Я буду очень занята все эти дни, ты же не будешь одна в гостинице сидеть?» — проговорила мама, когда тарелка и чашки опустели. Дочь обиженно промолчала.

Вечером, провожая её на поезд, мама виновато сунула дочке маленькую коробочку с тенями для век. Это был дефицитный и дорогой подарок. «Спасибо», — сказала дочка, не глядя маме в глаза и села в поезд. Тенями этими она потом практически не пользовалась. Цвета были какие-то дикие: фиолетовый и зелёный. Мама не умела выбирать косметику и краситься. Да и в киоске гостиницы «Украина» в те нищие времена, наверное, просто не было никаких других теней. Но ещё она не любила этот подарок за то, что он причинял ей боль. Девочка стала подростком, девочка стала девушкой, и своим чувствительным сердцем она понимала, что с мамой случилось какое-то личное несчастье, неизвестный московский кто-то сделал её мамочку печальной и молчаливой. Вернувшись из столицы, мама, как всегда привезла гостинцы, но радости не было. Она просто выложила их на стол, легла на диван и отвернулась к стенке.

Младшая дочь короля Лира

Всё течёт. Всё изменяется. Если жизнь человека однообразна, подозрительно ровна и поверхностно спокойна, то нередко выходит так, что не радоваться этому надо, а пугаться. Стало быть, человек не растёт, не меняются ни его взгляды, ни его желания, ни его отношения с этим миром. Он, как хронический второгодник, сидит на задней парте в уверенности, что всё равно не выгонят, как-нибудь дотяну «свои десять классов», а там и на покой.

Учёба и два года жизни в Москве сильно изменили маму. К тому же, именно в этот период в стране, которой теперь не существует на карте мира, грянула перестройка. Всё, что казалось незыблемым, закачалось и стало расползаться по швам.

Первым делом, вернувшись из столицы, мама уволилась из редакции, засела дома писать роман и замкнулась в своём мирке. К тому времени она обменяла однокомнатную «хрущёвку» на две комнаты в коммунальной квартире с соседкой-бабушкой, дочь перевела в школу поближе. Роман напечатали в толстом литературном журнале и на гонорар, — эх, товарищи, да, тогда гонорары были такие! — так вот, на гонорар она купила дом в родовой деревне, откуда почти сорок лет назад уехал её отец.

Мама с дочкой прожили чудесное лето в этом доме. Вывезли из него три огромных телеги разнообразных ненужных поломанных полусгнивших вещей и мусора, оклеили стены бумажными картами мира, внутренней белой стороной наружу. Только над кроватью повесили картинкой к людям и вечерами играли «в столицы». Ходили за грибами и на речку, пили натуральное молоко с вкуснейшим деревенским хлебом. Собирали цветы и лечебные травы, помогали соседям сенокосничать, мылись в бане «по-чёрному». Готовили на уличной низенькой печке ароматный, с дымком, суп и банками поедали кабачковую икру. Кроме неё в магазине можно было купить только червивый рис и железобетонные пряники. Пугались гроз, таких страшных и мощных на открытом деревенском пространстве, не загороженном высокими крышами городских домов, и после бегали босиком по тёплым лужам, по мягкой мокрой мураве, любовались радугой и загадывали желания.

Девочка была счастлива. Ещё никогда в своей жизни она не проводила столько времени, столько дней подряд вместе с мамой. Это был Рай. И ей, с её детской неопытностью, казалось, что теперь это навсегда. Что она дождалась свою мамочку, которая вернулась из командировки и больше никогда-никогда никуда не уедет… Но человека из Рая, рано или поздно, изгоняют, как «изгоняет» материнская утроба выросший плод, чтобы он родился на свет и стал человеком.

Девочку ждали испытания, которые в её возрасте проходит далеко не каждый ребёнок. С пятнадцати лет она, фактически, стала жить одна, потому что у мамы началась другая жизнь. И девочка, да какая уже девочка! — взрослая девушка, уже не раз влюбившаяся, совсем не вписалась в эту новую мамину жизнь. Были обиды, жестокие ссоры, годы непонимания и боли. Так материнская утроба «изгоняла» намертво прикованную пуповиной дочь в её самостоятельную жизнь. В родах мучительно обоим… Кто-то за несколько часов легко «выплёвывает» ребёночка на свет, кто-то мучается сутками. Так и дети — кто-то легко уходит от родителей в вольную жизнь, кто-то годами медленно, нестерпимо медленно, пилит и пилит пуповину, боясь потерять единственную опору в этой жизни. Но все в момент страха, отчаяния, боли продолжают звать: «Мама! Мамочка!..» И так до последнего своего вздоха.

Повзрослевшая девочка всё чаще вспоминает то своё детское неожиданное прорицание о младшей дочери короля Лира. Вы же понимаете, что в десять лет она не читала это сложное даже для взрослого человека произведение, не смотрела одноимённый фильм Козинцева… Что за тревога посетила тогда её маленькое сердце? Что оно предчувствовало? Что оно знало о предательствах и прощении? Что оно понимало о верности и безусловной любви?…

Девочке нынче исполнится сорок лет, а по-прежнему поддерживающей напускной строгий вид, но нежной и очень ранимой глубоко в душе, и всё так же до онемения обожаемой мамочке шестьдесят пять… Мамочка до сих пор способна сесть на шпагат и ездит на лыжах. Она накопила восемь сундуков мыслей и продолжает их рождать. От руки мама теперь почти не пишет — оно и понятно, освоила компьютер, но если вдруг берётся за шариковую ручку, то дочка, не глядя в текст, уверена, что строчки в нём упрямо ползут хвостами вверх!

Моя неистребимо романтичная и оптимистичная мамочка, как же я люблю тебя!!!

* * *

Прочитав эти заметки, кто-нибудь да скажет: «Что и за мама такая? Да любила ли она своего ребёнка или только муштровала? Только ли бросала в воду, авось, выплывет и научится плавать?» А самая отличная мама,