Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

Но не нужно думать, что девочка была конченой садисткой. Всё, что «нормальные девочки» проделывают с куклами, она проделывала с плюшевыми зверятами, которых у неё было много и которых, в отличие от изначально мёртвых, холодных пластмассовых кукол она любила. Своих трёх медведей, жёлтого зайца, длиннолапую собаку, большеголового облезшего тигрёнка — с ним, в своём далёком детстве, играла ещё мамочка — девочка кормила, укладывала спать, одевала, причёсывала и учила в школе. Как-то мама привезла ей восхитительный набор игрушечной школьной мебели. Это были три парты старорежимного образца, когда лавочка и стол составляют единое целое, каждая размером с обувную коробку, столик учителя, стулик к нему и настоящая фанерная зелёная доска на ножках. На ней очень удобно было писать мелом. Где только обожаемая мама всё это взяла?!

Жестокая правда жизни

Но главным подарком всегда была книга. Читать девочка научилась рано, потому что маме было всё время некогда, а книжки манили своими таинственными историями. К восьми годам чтение стало запойным. Были книги любимые, зачитанные до дыр. Когда в них погружаешься в пятый или восьмой раз, то знаешь, что герой не погибнет, не попадёт в опасную ситуацию, и поэтому совсем не страшно, и сердце уже не бьётся в горле испуганным комочком. Но давно знакомые книги, неоднократно залитые чаем и закапанные супом, мама стала отбирать: «Да что же это такое! Сколько можно читать про твоих мушкетёров?!» — «Я уже не помню, чем кончается!» — «Возьми что-нибудь новое, Пришвин вот! Катаев, Толстой, Бианки…» — «Толстой твой — зануда…» — «Сама ты… А «Му-му» читала? Тургенева?» — «Вместе читали, забыла? Я так и не поняла, зачем он собачку утопил…» — «Тогда в следующий раз не спрашивай: «Ма-амочка, что почита-ать?» — «Ты всё время такого насоветуешь…» — «Ой, какая неправда! И не стыдно тебе?» — «Про животных привези в следующий раз».

Жил на свете такой зверский американский писатель Сетон-Томпсон. Зверский не по тому, что писал про зверей, а потому что, по всем признакам, был садист. Ну скажите, какой нормальный писатель сначала погрузит читателя во все подробности существования какого-нибудь несчастного зайца или лисы или волка или медведя или лошади, влюбит в него по уши, а потом всенепременно уничтожит?! Жизнь, тем более дикая, природная — сурова и жестока, но человек тем и счастлив, что познаёт это постепенно. Кто и когда решил, что Сетон-Томпсон детский писатель? Только тот, кто хотел довести советских детей до неврозов ещё в дошкольном возрасте.

На обложке тоненькой книжечки с названием «Рваное ушко» был нарисован прелестнейший кролик и стоял вензель «ДетГИза». Ничто не предвещало, как говорится… Девочка обожала зайцев, ну, или кроликов, — в чём разница-то? — и всё с ними связанное, до умопомрачения! Нужно ли дальше рассказывать, что вечером мама застала опухшую от рёва, нервно икающую и сквозь икоту воющую на весь пятиэтажный дом дочку. В дрожащих руках та держала раскисшую от горьких детских слёз безобидную на вид книжицу. Добрая мама купила и подарила дочери хорошую книгу о животных, как та и просила. Вот только мама, как оказалось, сама никогда не читала не только «Рваное ушко», но и других произведений милого Сетона-Томпсона.

«У-у-у-уш-ш-ко-о-о-!» — выла дочь. — «Что с ушком?» — перепугалась мама, так как уши всегда были больным местом. — «Рва-а-ано-о-о-е-еэ-э-э!» — «Где порвала?» — «Про-о-огло-о-оти-и-ил!!!» — «Да что же это такое! Я ничего не понимаю! Успокойся и объясни по-человечески». — «А-а-а-а! За-а-аче-е-ем?! А-а-а-а!»

«Всё это было бы смешно, когда бы не было так грустно» — мама часто повторяла эту поговорку. В тот вечер дочку пришлось отпаивать валерианкой. И всё равно она продолжала дрожать и не могла уснуть. Просила маму сидеть рядом, держала её за руку и то и дело снова начинала рыдать. На следующий вечер повторилось то же самое. И на третий тоже… «Ну всё, хватит, — сказала мама, когда дочка снова стала умолять посидеть с ней. — Мне нужно дела делать. Ты уже взрослая девочка. Возьми себя в руки!» Дочка, всхлипывая, отвернулась к стене. Через три дня у неё с подушечек пальцев начала облезать кожа, а веки заморгали часто-часто. Маме пришлось вести ребёнка к врачу.

«Нейродермит, — лениво сказал молодой человек в белом халате. — Сладкого много кушаем?» — «Вроде нет…» — пожала мама плечами. — «Цитрусовые? Шоколад?» — «Нет, не едим». — «Может, яйца?» — «А, да, яйца любим!» — «Ну вот, не ешьте яйца… и вот эту мазь. Через неделю придёте». — «А глаза? Моргает всё время». — «Альбуцидик покапаем…», — мечтательно произнёс доктор, выписывая рецепты. — «Щиплется», — прошептала девочка, и веки её в который раз набухли слезами.

Лёжа в постели с намазанными мазью ладошками и закапанными щипучими каплями глазами, девочка, всхлипывая, попросила маму унести из дома книжку про несчастного кролика и больше не покупать ей ничего подобного.

Через неделю странная болезнь прошла, через месяц — забылась. Но девочка стала испытывать глубокое недоверие к некоторым книгам, а каких-то и вовсе боялась. Так она старалась не подходить к книжной полке в том месте, где пугающе чернел своей обложкой томик Гофмана или высовывалась из общего ровного ряда высокая серая «Блокадная книга». Ещё она ужасно боялась коричневого корешка с жутким названием «Идиот» и просто никогда-никогда не смотрела в тот угол стеллажа. Такие «страшные» книги девочка прятала далеко и глубоко в письменный стол или в шкаф или переставляла на невидное место, например, за спинку дивана. Она никому бы не смогла объяснить, что ощущает их живыми недобрыми существами, скрывающими под своими обложками что-то злое и тёмное.

Мысль материальна

Мама работала журналистом и писателем. И далёкий папа, которого девочка никогда не видела, тоже был писателем… И сама она, логично же, должна была вырасти писателем.

Мама всё время печатала на машинке и хранила в белых картонных папках с верёвочными завязками свои мысли. Поэтому мысль для девочки была абсолютно материальна. Каждая из них выглядела как лист желтоватой газетной бумаги, испещрённый твёрдым, с резкими энергичными буквами почерком. Строки на листке, в его начале располагаясь горизонтально, постепенно возносились своими гордыми хвостами вверх. Всё выше, выше, пока вообще не вылезали в бок и не писались поперёк всего направления текста. Иногда мысли были отпечатаны на машинке и, хотя строки здесь были ровными, буковка к буковке, без маминого, стремящегося к непостижимым высотам почерка они словно бы спали.

Трогать папки и