Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

Разложив туфли на батарею сушиться, я наврала маме, что это мальчишки в школе их испортили, и села за уроки.

Обувка моя просохла, немного покорежилась, но не пахла, и все бы ничего, но когда я вновь надела туфли в школе, подлая Ленка всему классу рассказала о злоключениях моей сменной обуви.

Весь день надо мной насмехались, я сгорала от стыда и думала, что лучше бы туфли уплыли далеко-далеко, а еще лучше, чтобы вместе с ними уплыла и Ленка, и весь класс…

Другую обувь мне купили лишь через два месяца, к новой четверти.

Июньский снег

Вздохнуть я не могла. Лежала, распластанная, на берегу Золотухи, у самой кромки ее грязной зеленой воды и, как рыба, выброшенная волной на сушу, хватала ртом воздух. В мозгу пульсировала единственная мысль:» Доскакалась…». Над собою, на фоне светлого летнего неба, я видела черные трубы теплотрассы, с которых только что сорвалась. Под собой, даже сквозь одежду, чувствовала сырую грязь: платье, волосы, руки — все было в мазуте, иле, тине. Вокруг меня, словно частокол, торчали из земли обломки каких-то трубок, арматуры, досок — сантиметр влево-вправо, и мое тело запросто наделось бы на любую из них, как на вилку.

«Повезло еще…» — решила я и вздохнула, наконец, полной грудью, продышалась и попыталась подняться. Отшибленная спина отозвалась тупой болью, саднил правый локоть, а, привстав, я поняла, что еще и подвернула ногу.

Скользя по мокрому грязному берегу, цепляясь руками за траву, я кое-как выбралась наверх и, прихрамывая, пошла к дому, благо был тот близко.

— Господи! — только и воскликнула мама, увидев меня на пороге квартиры. — Тебя побили?

Я не ответила.

Тогда она затащила меня в ванную, быстро стянула грязное платье.

— А это что, мазут? — заметила мама глянцево-черные липкие пятна. — Опять по трубам бегала?! Да?!

Мать запихнула меня под горячий, почти обжигающий душ, но я терпела.

— Больше ты гулять не пойдешь! — кричала родительница сквозь шум льющейся воды. — Ты же не девочка! Ты же супарень какой-то! Стыдоба! Клюшки, пистолеты… везде-то залезть надо, все-то исследовать, на себе испробовать…А трубы эти? Тысячу раз говорено, чтобы даже не приближалась к ним! Нет! Неймется! — она уже вытирала мне полотенцем волосы, и от энергичных ее движений и без того чумная после падения голова моя едва не отваливалась. — С этого дня сидишь дома и читаешь книжки.

Приговор был окончательный и обжалованию не подлежал. И это в июне-то! В самом начале летних каникул! И дались мне эти дурацкие трубы!..

Еще прошлой осенью я и Ленка поспорили с дворовыми мальчишками, что нам «не слабо» перейти через Золотуху по трубам теплотрассы, протянутым с берега на берег. Конечно, нам было «не слабо»!

Ленка пошла первой, я за ней, но едва мы вступили на округлые узкие трубы, как очень пожалели о своем упрямстве. Ноги дрожали, внизу, метрах в пяти под нами, неспешно несла свои сточные воды речка-вонючка. Но позволить себе струсить, вернуться мы не могли.

Лилипутскими шажками, растопырив руки, едва дыша, продвигались к противоположному берегу, до которого нормальных шагов было всего-то с десяток, но нам он казался недосягаемым, как южный полюс.

Мальчишки свистели, гикали, смеялись, кричали, что мы тащимся, словно две пришибленные мухи.

Мне, всегда безумно боявшейся высоты, особенно хотелось опуститься на четвереньки, лечь животом на трубу и, обняв ее руками, так доползти до конца, но внутренне плача и коря себя за глупость, я все же продвигалась вперед стоя…

Какое же колоссальное удовлетворение испытали мы с Ленкой, достигнув-таки противоположного берега Золотухи! Нам удалось утереть мальчишкам нос, мы стали героическими личностями во дворе. Ребята, прежде относившиеся к нам со снисхождением, теперь признали равенство девчонок и во всех играх стали считаться с нашим мнением. Это был триумф феминизма, пусть и в рамках одного двора.

С тех пор путешествия по трубам стали для нас необходимой спортивной зарядкой. С каждым разом боялись мы все меньше, и в конце концов стали даже бегать с берега на берег. Я забыла свой страх высоты, перегоняла мальчишек, и — такая-то упитанная! — прыгала на одной ножке, чего не мог сделать никто.

Вот сегодня и допрыгалась… Сидела теперь взаперти, тоскливо глядя с балкона на друзей, которые, веселые и свободные, как ласточки в июньском голубом небе, носились по двору.

Так я провела два бесценных невозвратных дня каникул. Стояла жара, цвела сирень, захлебывались пением птицы, а я страдала в четырех стенах.

На третий день меня осенило, что я, мягко говоря, глупая. С утра мама уходила на работу, и я оставалась полностью предоставленной себе. Ослушаться и удрать гулять мне не позволяла только собственная совесть. Но так хотелось гонять с ребятами по улице, играть в «войнушку», в прятки, в футбол! И на четвертые сутки я решилась на побег из-под домашнего ареста…

Утром, пока мама собиралась на работу, я, затаясь в постели, прислушивалась к ее копошению, а как только за ней захлопнулась дверь, пулей выскочила из-под одеяла. В ванной побрызгала на лицо воды — умылась, кинулась надевать платье, но случайно взглянула в окно и обмерла: небо, низкое, серое, разлеглось на крышах домов, тучами зацепившись за антенны и трубы, было сумрачно, и огромные белые хлопья кружили в воздухе.

Я выбежала на балкон и съежилась от холода. Какая-то странная томительная тишина повисла над городом, как будто он, усталый, забылся ненадолго в дремоте. И так же томительно медленно, тихо падали на землю, на яркую молодую траву, белые пушины. Но это был вовсе не тополиный пух, нет! В городе шел снег. Настоящий, зимний, только это был июньский снег! В удивлении застыла летняя природа, ожидая новых сюрпризов от самой себя.

— Вот это да! — выдохнула я восхищенно и подставила ладошки под снежинки. Они послушно опускались мне в руки и через мгновение становились лишь холодными каплями.

Когда, тепло одетая, я вышла во двор, снег повалил гуще. Он падал на деревья, на траву, на асфальт и не таял. Ни единый листочек, ни травиночка не трепыхались от его прикосновения, настолько легок был этот холодный небесный пух.

Неожиданно я поняла, отчего такая тишина обволокла все вокруг: молчали птицы — нахохлившиеся, обиженно надутые на летние сюрпризы, они попрятались кто куда; не летали, не жужжали насекомые — их сковало холодом, мухи и жуки сонно