Столетник с мёдом: три повести о детстве - Анастасия Викторовна Астафьева

Ленка, хохоча, спихивала меня с кучи, я настойчиво лезла вверх. Обе мы давно взмокли. Я расстегнула пальтишко, потеряла в суматохе рукавицу, подружка порвала на коленке колготки.

Она больно пихнула меня в спину и я, шуточно рассердившись, кинулась за ней на горку, но неожиданная резкая боль в правой ладони отрезвила меня. Я рванула руку к себе и взвыла. Пальцы в один миг залило кровью, красными точками закапало на снег. Мясистый бугорок под указательным пальцем на внутренней стороне ладони был почти целиком срезан и держался лишь на кусочке кожи. Из снега, как адский зуб, торчал отбитое горлышко пивной бутылки. На нее-то я и напоролась.

Кровь лилась ручьем, я уливалась слезами, Ленка кричала от испуга, мальчишки разбежались, столпились прохожие. В один голос спрашивали, где родители, советовали немедленно отправляться в травмпункт, а кто-то особенно умный заявил, что может быть столбняк. И я чуть не лишилась сознания.

Как знамя неся впереди себя окровавленную руку и пугая своим ором прохожих, я заявилась к маме на работу. Увидев дочь в таком славном состоянии, мама собралась в комок, кое-как замотала раненую руку носовым платком и потащила меня в ближайшую поликлинику.

— Ма-амочка! Не на-адо-о! — выла я. — Ой, бою-у-усь!!

— Чего?!

— Зашивать будут!!!

— Не будут! Только йодом помажут…

— Ой-ей-ей! Йо-одом!!!.. Ма-амочка-а! Пошли лучше за ботиночка-ами-и-и!

— Да-а! Чтобы ты весь магазин кровью залила.

После того, как врач в больнице произнес слово «зашивать», я уже плохо понимала, что со мной делают.

Чтобы вколоть местный наркоз, меня держали две медсестры и мама, потому что я вырывалась и блажила, словно дикий зверь, попавший в капкан. На операционный стол меня укладывали вчетвером, и держать уже помогали врачи-мужчины.

Когда я увидела в руках хирурга кривую иглу, меня уже и четверо медицинских работников не могли удержать.

Наконец им это надоело, и сквозь мои вопли врач заявил:

— Если ты сейчас же не прекратишь орать и дергаться, пойдешь домой как есть, через час истечешь кровью и умрешь! Хочешь?!

— Да! — взвизгнула я, а врач начал зашивать мою ладонь.

Когда все было позади, и медики сдали меня маме, один из них высказался:

— Ну и бешеная же у вас девочка, мамаша!

Мать, выведя меня на улицу, добавила в свою очередь:

— Дома я тебя выпорю за такое поведение! Никакой силы воли и терпения нет. Ты же девочка. Как рожать будешь?

Я насупилась, нарочно отстала от нее и тащилась далеко позади, думая: «Ну и бей, бей сколько влезет!.. Будет у меня столбняк, тогда сама же и заплачешь, сама же и пожалеешь ребенка!..».

Конечно, она меня не выпорола, а через два дня мы сходили в магазин «Спорттовары» и купили мне лыжные ботинки.

Забинтованная правая рука давала мне право не ходить в школу — писать-то я все равно не могла. Но я сидела на уроках со страдальческим лицом: мол, так хочется учиться, но, извините, не могу. Хоть с вами побуду, послушаю!

Мальчишки без конца приставали, просили показать зашитую ладонь. Я с героическим видом разматывала бинт, они восхищенно ухали, а Ленка тараторила трагическую историю о моей руке.

К вечеру от бесконечных «перевязок» бинт становился черным.

Через две недели рука моя благополучно зажила, швы сняли, и на память мне остался лишь шрам на бугорке под указательным пальцем правой ладони. Бугорок этот у хиромантов звучно зовется «холмом Юпитера», и небольшой квадратный шрам на нем теперь сбивает с толку людей, пробующих предсказать мою судьбу.

Утрата

До школы хода мне было минут пять, всего-то два квартала. Но троллейбусная остановка возле самого дома — большой соблазн. Поэтому я частенько подъезжала одну остановку на транспорте. Разумеется — «зайцем». Контролеры блюли. Бывало — сразу не пускали в двери, но если прорваться удавалось, то, прячась за сиденья и пассажиров, я доезжала-таки до школы. Выскакивала из троллейбуса, раскрасневшаяся от азарта и стыда, а контролерши незлобиво ругались вслед.

Но однажды меня поймали всерьез. Две тетки с красными книжечками в руках зажали меня на переднем сиденье, перекрыв всякий путь к бегству. Они провезли меня по всему маршруту от вокзала и обратно, всю дорогу стращая милицией. Я, жутко перепуганная, рыдала, сквозь всхлипы умоляя отпустить, говорила, что опоздаю в школу, клялась, что никогда больше не буду ездить бесплатно. Контролершам, видимо, было скучно в холодном с заиндевевшими окнами троллейбусе, и от этого они были непреклонны, особенно одна — с бородавкой на носу. Другая лишь хихикала. Поизмывавшись так с полчаса, они все-таки высадили меня около школы, пообещав нажаловаться директору.

Трясясь от страха перед предстоящим наказанием, я прокралась в раздевалку, повесила пальто. На первый урок я безнадежно опоздала, а потому даже не пошла к своему классу: не хватало еще заявиться, чтобы отвлечь ребят и сорвать занятие. Отсиделась под лестницей, пока не прозвучал звонок, и коридоры школы не наполнились привычным шумом перемены. Я выбралась из своего убежища. Как ни в чем не бывало, подошла к одноклассницам, но они меня словно не заметили — конечно, презирают за прогул! Ленки среди них не было, но только она могла поведать мне о том, насколько крепко мне влетит за опоздание. В поисках подруги я пробежалась по коридору, заскочила в столовую, потом заметила, что дверь в наш класс приоткрыта, и осторожно заглянула туда. Мне представилась странная картина: наша классная руководительница сидела за своим столом, а двое ее коллег стояли рядом и, согласно кивая головами, пытались успокоить и ее, и друг дружку. Я затаилась у дверей и прислушалась:

— Как же жить-то будем, — всхлипывала руководительница. — Ведь так надеялись на него, человек-то какой был необыкновенный, умный…

— И что же делается! — поддакивала молодая учительница из 5-б. — Только работать начал, ведь и года, кажется, не прошло…

— Неладно это, девоньки, неладно! — восклицала третья, нервно перекалывая шпильками седую гульку на затылке. — Это все происки запада, скажу я вам, это все Америка проклятая. Уж он-то бы им показал! Они, они его и убрали!

— Что хоть говоришь-то, Нина! — в ужасе уставились на нее коллеги, у нашей руководительницы даже слезы высохли, и она зашептала строго:

— Такие бездумные слова на ветер бросаешь!.. Убрали! Подумай сама, какая у него охрана, какие верные соратники…

— Ой, мало ли шпионов да врагов скрытых! — настаивала та, что с гулькой.

— Шла бы ты, Нина, к себе, — прервала ее наша классная и, отворачиваясь к столу с тетрадями, добавила жестко, — а то еще и культ личности приплетешь…

Женщины стали расходиться по кабинетам.