Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

В. Пф.». Изображена каркасная арка, на которой сидит абсолютно голая женщина в раскрепощённой позе. Она-то зачем разделась? Подчёркивает, что конструкции не просто несущие, а свободно несущие? Или что братья Пфляйдерер очень хорошо шлифуют свои изделия?

После спектакля в Адмиральспаласте Ютта, Эрни и Ха-Йо вышли на Фридрихштрассе под проливной дождь. Зонтов у них не было. Такси расхватали. Оставалось одно — переждать ливень на железнодорожной станции.

Эрни не любила тоскливую прощальную атмосферу привокзальных кафе, но выбирать не приходилось. Компания села у тёмного окна, от которого сквозило. Чтобы согреться, взяли коньяк, кофе и «студенческий корм».

— Ну как вам спектакль? — спросила Ютта.

Ха-Йо пожал плечами.

— Даже не знаю… Я, когда название услышал, сразу подумал: «„Лилиом“… Звучит как помесь цветка с болезнью». Так оно и оказалось.

— Ты имеешь в виду, безвкусно и нездорóво? Пожалуй… С другой стороны, если бы пьеса и постановка были совершенно бездарными, зрелище не оставляло бы такого неприятного осадка… Ну а ты, Эрни, что скажешь?

— Что Ханс Альберс староват для роли Лилиома. И накрашенные губы не делают его моложе. Да и сама пьеса… На мой обывательский взгляд, автор как будто бы оправдывает домашнее насилие.

— Скорее, эстетизирует. Что, пожалуй, ещё опаснее. «Бывает, человек тебя бьёт, а ты совсем не чувствуешь боли» — так, кажется, говорит Жюли в финале? Наоборот — точно бывает, причём нередко… Куда ты там всё время смотришь, Эрни?

— Да вон…

Ютта и Ха-Йо обернулись. За соседним столиком плакала девушка, совсем молодая — не старше двадцати. На ней была шуба (в апреле!) явно с чужого плеча. Из большого мохнатого серого комка торчали две тоненькие ножки в чулках с вихляющимся швом и чёрненькая головка.

— Бедняга! Смахивает на грустную ворону, — сочувственно заметил Ха-Йо.

Перед девушкой стоял опустошённый бокал. Всхлипывая, она яростно царапала что-то в толстой тетрадке.

— Может, ей нужна помощь? Подойти?

— Да как-то неудобно.

— А вон тот парень так не считает.

К девушке подошёл просто одетый молодой человек, почти мальчик. Постоял, серьёзно посмотрел на неё и брякнул:

— Чё ревёте?

— Я не реву.

— Ревёте.

Он поставил на пол картонную коробку, перевязанную верёвочкой (видимо, это был его багаж), сел, шмякнул кепку на край стола и приготовился слушать. Его наивная напористость не вызвала у девушки отторжения. Наоборот. Явно обрадовавшись возможности отвести душу, она поведала ему печальную любовную историю своей «подруги». Музыка в кафе не играла, а девушка слишком много выпила, чтобы говорить тихо. Поэтому история стала достоянием если не всего зала, то, по крайней мере, нескольких ближайших столиков.

Дело было так. «Подруга» полюбила «образованного». Встретились они новогодней ночью в каком-то клубе недалеко от Александерплац. Тогда (как, очевидно, и теперь) ей было некуда идти. Тот мужчина подобрал её и привёз к себе — в трёхкомнатную квартиру с ванной. Девушка думала расплатиться за гостеприимство своей давненько ничего не евшей «натурой», но он оказался «порядочным»: постелил ей на диване. Она осталась у него. Первые несколько дней просто валялась без сил. Потом начала заниматься домашним хозяйством, ждала «порядочного» с работы, иногда приходила за ним в бюро. И каждый вечер слушала рассказы о жене, которая от него ушла. Сначала он был едва ли не противен девушке. Через какое-то время она решила, что любит его, но не так. А ещё немного погодя поняла, что именно так. Однажды она дала ему свой дневник (очевидно, тот самый, который сейчас лежал перед ней на столе). Дескать, пусть знает, какое у неё богатое прошлое. Если он её не осудит… Он её не осудил. Тогда она сказала, что хотела бы доставить ему радость и что это его ни к чему не обяжет. Им, как ей казалось, было хорошо. Но сегодня он, поцеловав её, произнёс имя жены и заплакал. Она бросила в его почтовый ящик женино письмо, которое из ревности прятала, и тихо ушла. Разыскала эту Ханне (то есть жену). Сказала: «Ваш муж прислал меня. Возвращайтесь к нему. Прямо сейчас». А потом прибежала сюда, на вокзал Фридрихштрассе. Вот и всё.

Парнишка участливо выслушал ревущую девушку и принялся рассудительно утешать. Из этого, мол, всё равно ничё хорошего не вышло бы. Мать дала ему в дорогу четыре бутерброда с ветчиной. Два он отдал девушке. Она не хотела брать, но он настоял:

— Ну зачем вы меня обижаете? Я вам ровня… А своим надо помогать.

Пока она, чтобы угостить его в ответ, ходила за орешками, он сунул ей в тетрадку денежку — кажется, марку. Они ещё немного поговорили и стали прощаться: парню пора на поезд. Пожимая руку девушки, он почему-то побледнел. Вероятно, почувствовал, что ей не хочется его отпускать. Когда он ушёл, она увидела подброшенную марку и, заревев пуще прежнего, снова принялась строчить.

— Что делать будем? — тихо спросила Ютта. — Может, заберём её? Переночует у меня…

— На одну ночь я бы тоже её взяла. Думаю, Кернеры не будут против. Только что потом? Чем сначала пригреть человека, а наутро выставить за дверь, лучше…

— …пройти мимо?

— Не знаю. Может быть.

Помолчали.

— Если у неё где-то есть родные, — снова заговорила Эрни, как бы извиняясь, — мы могли бы скинуться и посадить её на поезд. А если нет?

— Так надо пойти и спросить.

— Спросить, конечно, можно. Но сначала придумай, что ты ответишь, если она окажется круглой сиротой.

— Давайте подождём, — вдруг сказал Ха-Йо.

— Чего?

— Не чего, а кого. Если её «порядочный» действительно порядочный (а похоже, так и есть), то он сейчас бегает по всему Берлину, ищет её.

— И как же он её найдёт?

— Куда девушка может пойти на ночь глядя без денег? Кроме панели, разумеется. Много у неё вариантов?

— Если она не самоубийца, то столько же, сколько в Берлине вокзалов.

— Подозреваю, мой дорогой, что ты идеализируешь этого «порядочного» из мужской солидарности, — сказала Ютта. — Впрочем, ты меня заинтриговал. Давайте ждать.

Дождь ещё не успел закончиться, когда в зал, впустив очередную порцию холодного воздуха, вошёл высокий худощавый мужчина с усталым, даже измученным лицом. «Дорис», — сказал он, быстро отыскав взглядом плачущую серую шубку. Рад он или нет, было непонятно.

— С ума сойти! — ахнула Ютта.

— Что такое? Ты его знаешь?

— Да! Он художник, мы с ним вместе… Ой! Девочке, кажется, совсем худо…

Заплаканное лицо Дорис побелело.

— Герр Эрнст… Вы… за мной пришли?

Перестав всхлипывать, она медленно закрыла свою тетрадь и зачем-то положила её на соседний стул. Поднялась, опершись обеими руками о край стола. Качнулась. Упала.

На следующий день, выйдя из редакции «Берлинер рундшау»,