Эрни. Мнения одной моралистки - Анна Хольцфогт

Ютта спустилась по истёртым ступеням и вошла в кондитерскую, расположенную на первом этаже того же дома в дальнем углу Дёнхоффплац. Это полупустое здание, построенное, согласно гордой надписи на фронтоне, в 1868 году, несло на себе верноподданническую печать имперской помпезности с милитаристским оттенком. Две ушастые античные вазы по углам, в центре статуи Меркурия и Минервы, под окнами лепные гирлянды из роз, над окнами — шлемы со страусиными перьями. Всё это ура-патриотическое безобразие успело порядком полинять и потому выглядело скорее смешно, чем воинственно. Ко взглядам редактора Мирманна, возглавлявшего «Рундшау», оно точно не имело ни малейшего отношения.

В кафе, посещаемом почти исключительно журналистами, было, как всегда, накурено. Лампы в виде перламутровых тюльпанов светили тускло. Эрнст уже ждал Ютту. Она села напротив него и выложила на красный мраморный столик толстую тетрадь с бумажными голубками, наклеенными на обложку.

— Вот. Передай ей.

— Спасибо… Ты читала?

— Да. Всю ночь. Эрн, я понимаю: когда речь идёт о друзьях, коллегах или соседях, то нечестно знать о человеке больше, чем он сам счёл нужным тебе рассказать. Но ведь в случае с твоей Дорис дело другое. Я увидела, что делается у неё внутри, совершенно не зная её саму. Это же как художественная литература, тем более если написано так талантливо…

— Не оправдывайся. Скажи лучше, чтó ты обо всём этом думаешь.

— Я думаю, что сама чуть не влюбилась в неё. А ты дурак.

— Согласен.

Эрни стоит под деревьями той же Дёнхоффплац — на углу, где часы, водяная колонка, телефонная будка и ларёк с шёлковыми чулками. Ютта отвлекла её от изучения плакатов на афишной тумбе.

— Ну что? — спрашивает Эрни.

— Он пока отвёз её к своей сестре. Хочет подыскать ей какую-нибудь работу. Сестре, между прочим, нужна помощь с детьми и по хозяйству. Так что если они с Дорис уживутся, то на первое время…

— А обморок?

— Если девочка беременна, Эрнст, «конечно, позаботится о ребёнке».

— Только захочет ли она сохранить ребёнка от мужчины, который её не любит… Что у него с женой? Забыла, как звать…

— Ханне. Но Дорис чаще называет её Пробковоковровой. Потому что прятала её письмо под пробковым ковриком.

— Оригинальный эпитет.

— Да, похлеще гомеровских. А самого Эрнста она из-за мягкого голоса первое время называла Зелёный мох. Как в песне. Слышала такую?

— Ещё бы. Ну так что насчёт Ханне? Они с Эрнстом действительно сошлись?

— Не то чтобы… Он прочёл то самое письмо из-под пробкового ковра, а она узнала, что он не при смерти и никого за ней не посылал. И они решили не торопиться. Сперва всё обдумать.

— Ты её когда-нибудь видела?

— Да, Эрнст как-то привёл меня и ещё нескольких коллег в кафе, где она выступала в паре с напомаженным хлыщеватым брюнетом. Смазливенькая блондиночка. Если честно, выбор Эрнста меня удивил. Художник, интеллектуал, читает Бодлера в оригинале, квартиру обставил а-ля Баухаус… И вдруг помешался на такой вот куколке. Правда, судя по тому «пробковоковровому» письму, она не такая уж и пошлячка. Ушла от обеспеченного мужчины, который души в ней не чаял, потому что стосковалась по прежней жизни. Неустроенной, малопредсказуемой, зато своей собственной. Артистической. А потом поняла, что любит Эрнста сильнее, чем ей казалось, но уже ни о чём не стала просить, кроме как о том, чтобы он не держал на неё зла… Всё это, конечно, прекрасно, если…

— Если она не лукавит?

— Вот именно. Уж кто точно не врёт, так это Дорис. Она пишет настолько свежо и искренне, что просто диву даёшься. Потрясающе! Провинциальной девочке захотелось «блеска», и она вздумала описывать свою жизнь, «как будто это кино». Казалось бы, чего тут можно ожидать, кроме набора корявых глупостей и банальностей? А она обращается с языком так смело, что иной экспрессионист позавидует. И с чувством юмора у неё всё в порядке. Как-то раз один придурок, которого она называет Крупной Промышленностью, обратил внимание на её перманент и насторожился. Решил спросить, не еврейка ли она. А она ему: «Само собой! Мой папаша на прошлой неделе как раз подвернул ногу в синагоге».

— Ха!

— Был у неё и другой придурок — Красная Луна. Дорис очень метко охарактеризовала его «принципы»: «Если „мужчинам можно, а женщинам нельзя“, тогда как мужчины смогут воспользоваться своим правом? Идиот».

— Похоже, идиотов через неё прошло немало.

— И не идиотов тоже. Но первых, пожалуй, больше. Вообще, поразительно, что восемнадцатилетняя девушка уже накопила такой опыт: не только сексуальный в узком смысле, но и человеческий, душевный. Дома был Хуберт, который сначала порвал с ней под предлогом её «испорченности», а потом подумал, не может ли она ему чем-нибудь пригодиться. Здесь, в Берлине, один мужчина показался ей таким красивым, что она плакала и смеялась «от благодарности», а он взял да и выболтал всё своему другу — работодателю Дорис.

— Похвастался эротической победой? Это очень «по-мужски»… Ну а друг что?

— Уволил её. Мол, шлюха не может быть няней моих чистых детей. Когда он собирался сделать Дорис своей содержанкой, её «шлюшность» его не смущала. Ещё был слепой, которого жена решила отправить в богадельню для инвалидов войны. В последнюю ночь Дорис возила его по кафе и клубам, чтобы он напоследок подышал берлинским воздухом. Мне кажется, она любила всех этих мужчин, пусть не безгранично и не очень долго, но всё-таки… Не говоря уж про Эрнста.

— Наверное, пока она болталась по Берлину, ей и за деньги со многими приходилось спать?

— Да, конечно. И в родном городе тоже. За деньги, за еду или за новые часики. Тем не менее она, по-моему, всегда и со всеми была честнее, чем многие «приличные» женщины со своими мужьями, которых они никогда не любили.

— Да… Хорошая девушка. Жалко её.

— Она написала про себя, что у неё в животе кусок пробки, который не даст ей утонуть. Надеюсь, так и есть. Обидно только, что с Эрнстом у них, похоже, ничего не выйдет.

— А может, выйдет? По-твоему, её необразованность — препятствие?

— Препятствие — Ханне. Правда, Эрнст слишком долго мечтал о её возвращении и вполне мог «перегореть». Так бывает, и довольно часто: ждёшь-ждёшь момента, а потом понимаешь, что он давно прошёл.

«Верно, — думает Эрни. — Любовь — штука такая же хрупкая, как красота. Одна неудачная чёрточка, одна фальшивая нота — и всё. Стоит на секунду поторопиться или на секунду опоздать — чувство уже не то. Погибает оно и тогда, когда рядом враньё и подлость. Когда человеку приходится испытывать стыд, страх или гадливость. Суп может быть сам по