Путник и лунный свет - Антал Серб

Так что ещё раз, nichts für ungut[8].

Удачи тебе, с приязнью, истинный твой почитатель,

Золтан.

Письмо привело Михая в бешенство. Мутило от немужской «доброты» Патаки, да и какая там доброта, недостаток мужества, и только, а если и доброта, то тем хуже, Михай вообще не был высокого мнения о доброте. И эта учтивость! Чего там, как Патаки ни богатей, а приказчик остаётся приказчиком.

И это его, Золтана Патаки, дело и забота, если он до сих пор влюблён в Эржи, которая прескверно обошлась с ним. Взбесило его в письме не это, а то, что касалось его и Эржи.

Во-первых о денежной стороне. К «экономической необходимости» Михай относился с безмерным пиететом. Может как раз потому, что не имел к ней ни малейшего чутья. Если кто-то говорил ему, что «вынужден был поступить так-то и так-то из материальных соображений», то Михай тут же умолкал, находя оправданной любую низость. Потому-то и беспокоил его чрезвычайно этот аспект вещей, и прежде уже всплывавший наружу, просто Эржи всякий раз отшучивалась, что ей де, Эржи, материально не повезло с ним, до этого она была замужем за богатым человеком, а теперь за средней руки буржуа, и что рано или поздно это ей вылезет боком, что трезвому и знающему в деньгах толк Золтану Патаки уже ясно вполне.

И сразу на ум пришла куча вещей, которые и прежде, и во время свадебного путешествия заостряли разницу их жизненных стандартов. Вот сразу же, чтоб не ходить далеко, гостиница, в которой они жили. Михай, убедившись в Венеции, а затем в Равенне, насколько Эржи лучше него говорит по-итальянски, и насколько легче ей разговаривать с портье, заведомо наводившими на него ужас, во Флоренции полностью уже переложил на неё заботы о гостинице и прочем земном. На что Эржи тут же сняла комнату в старой, но довольно дорогой гостинице на берегу Арно, с тем, что раз уж ты во Флоренции, то жить следует непременно на берегу Арно. Цена комнаты – Михай смутно ощущал это, считать ему было лень – никак не соразмерялась с суммой, предназначавшейся ими для путешествия по Италии, комната была много дороже той, что они снимали в Венеции, и свыкшееся с бережливостью сердце Михая кольнуло на миг. После чего он с отвращением отогнал от себя это мелкое чувство. – В конце концов мы в свадебном путешествии, – сказал он про себя, и больше не думал об этом. Но теперь, когда он прочёл письмо Патаки, припомнилось и это, как симптом.

Но хуже всего обстояло дело не с материальной, а с моральной стороной дела… Когда после полугода мучительных сомнений Михай принял решение увести от супруга Эржи, с которой к тому времени год уже как находился в связи, и жениться на ней, то отважился на этот исполненный последствий шаг чтобы «искупить всё», а также чтобы посредством серьёзного брака окончательно встать в ряды взрослых, серьёзных людей, чтобы быть на равных хоть с тем же Золтаном Патаки, например. Потому он и поклялся себе с самого начала изо всех сил стараться быть хорошим мужем. Ему хотелось заставить Эржи забыть, какого хорошего мужа она бросает ради него, и вообще задним числом, до самого отрочества «хотелось искупить всё». Теперь письмо Патаки убедило его в безнадёжности предприятия. Никогда не быть ему таким хорошим мужем как Золтан Патаки, который, вот, и неверную и далёкую, и на расстоянии умеет защитить жену и чутче, и умелей чем он, тут рядом, хорош защитник, заботы о гостинице и прочем земном и то спихнул на Эржи, под тем насквозь прозрачным предлогом, что она, де, лучше него знает итальянский.

– Наверно, Патаки прав, – думал он, – что я слишком отрешён и погружен в себя от природы. Что, конечно, упрощение, человек никогда не бывает так определим, одно верно, слишком уж я неуклюж и несведущ в мирских делах, и вовсе не тот мужчина, на чье спокойное превосходство женщина могла бы положиться. Притом, что Эржи та женщина, что любит полностью ввериться человеку, знать, что она на чьём-то безусловном попеченье: она не из тех женщин, что нянчатся с тобой – потому, наверное, у неё и ребёнка нет, – а из тех, кто предпочитает быть ребёнком своему любовнику. Господи, до чего ж она рано или поздно будет несчастна со мною, кому легче в генералы податься, чем разыгрывать роль отца, это то человеческое, чего я начисто лишён, среди прочего. Не выношу, когда кто-то зависит от меня, хотя бы в качестве обслуги, потому холостым и делал всё сам. Не выношу ответственности, и обыкновенно начинаю ненавидеть тех, кто чего-либо ждёт от меня…

– Безумие всё это, безумие для Эржи, ведь ей бы с девяносто девятью из ста повезло бы больше, чем со мной, любой средний, нормальный человек был бы ей лучшим мужем, чем я, и это я сейчас не со своей, а исключительно с её точки зрения смотрю. Почему я не подумал обо всём этом до женитьбы, то есть как так вышло, что Эржи, такая мудрая, не обдумала всё как следует?

Но обдумывать Эржи, конечно, не могла, Эржи была влюблена в Михая, и мудрой с ним не была, не распознала его недостатков, она их, похоже, до сих пор не распознала. Но это лишь игра чувств; Эржи с какой-то первичной, неукротимой жадностью желала любовного счастья, которым обделена была с Патаки, но насытится же она однажды, такая чувственная страсть обычно не длится долго…

Когда после долгих блужданий он вернулся в гостиницу, то уже знал неизбежное: однажды Эржи покинет его, притом после ужасных кризисов и мучений, да ещё и «запятнав его имя», как говорят о подобном. И успел даже отчасти смириться с неизбежным, и за ужином немного уже созерцал Эржи как прекрасный предмет из собственного прошлого, и впал в приподнятое умиленье. Прошлое и настоящее всегда играли в Михае в особую игру, оттеняя и приправляя друг друга. Он любил мысленно расположиться в некой точке собственного прошлого, и перегруппировать, глядя из неё, теперешнюю жизнь, скажем: какой я увидел бы Флоренцию, окажись я здесь шестнадцати лет – и это обратное перемещение всегда добавляло настоящему моменту эмоциональной насыщенности. А можно и наоборот: из настоящего сделать прошедшее; что за прекрасное воспоминанье будет десять лет