Путник и лунный свет - Антал Серб

Праздничное чувство он выразил в роскошно подобранном праздничном меню с дорогим вином. Эржи знала Михая, знала, что грандиозный ужин означает грандиозное настроенье, и старалась подняться до высоты положения. Она ловко вела разговор к тому, чтоб задав Михаю пару вопросов об истории Флоренции, настроить его мысль на исторический лад, поскольку знала, что исторические ассоциации воодушевят Михая ещё сильней и праздничней, чем вино, более того, это единственное, что вышибет Михая из безразличия. Михай и в самом деле дал вдохновенные, яркие и малонадёжные в части данных объясненья, после чего с пылающими глазами пытался подвергнуть анализу то, что собственно, значит для него, сколько чуда и экстаза само слово: Тоскана. Потому что нет на этой земле ни клочка, который не был бы истоптан историческими армадами, великолепными костюмированными отрядами императоров и французских королей, любая тропинка ведёт тут в какое-нибудь страшно важное место, и на одну флорентийскую улицу приходится больше истории, чем на семь графств дома.

Эржи слушала его любуясь. Правда, историчность Тосканы ничуть не занимала её как раз, зато она очень любила Михая, когда он так он распалялся; любила, как именно в такие минуты, в историческом забытьи, то есть далеко, дальше некуда от здешнего и теперешнего мира людей, как в такие минуты апатия отпускала его, и он тоже был совсем как человек. Симпатия в Эржи очень скоро переросла в чувства более сильные, и она радостно думала об ожидаемом продолжении, тем более, что прошлым вечером Михай был не в духе, и уснул как только лёг, или просто сделал вид.

Она знала, как легко может перенаправить разгорячённость Михая с истории на себя. Стоило лишь положить руку на руку Михая, и в упор посмотреть Михаю в глаза: Михай забыл про Тоскану, и раскрасневшееся от вина лицо его враз побледнело от внезапного желанья. После чего от стал ухаживать и льстить, как будто впервые добивался любви Эржи.

– До чего странно, – думала Эржи, – после года близости он всё ещё ухаживает за мной в таком тоне, с такой внутренней тревогой, как будто не вполне уверен, отзовусь ли я. И более того, чем сильней он хочет меня, тем отстраненней его ухаживанья, тем изысканней, он как будто наряжает желанье, выказывает ему должное почтенье – и даже наибольшая близость, близость тела не делает его ближе. Любить ему удаётся, лишь когда он чувствует дистанцию между нами.

Так оно и было. Желание Михая было обращено к Эржи далёкой, той, которой предстояло вскоре оставить его, и которая пребывала в нём скорее уже нежным воспоминаньем. Затем он и пил столько, чтоб удержать в себе этот настрой, уверить себя в том, что не с Эржи они вдвоём, а с воспоминаньем об Эржи, с Эржи как историей.

Между тем и Эржи пила, и вино всегда сильно действовало на неё, она громко радовалась и выказывала явное нетерпенье. Такая Эржи была Михаю в новинку, до брака Эржи редко представлялся случай так свободно вести себя на людях в обществе Михая. Михай нашёл эту Эржи очень даже притягательной, и оба заторопились к себе наверх.

В эту ночь, когда Эржи была новой Эржи и при этом ещё и исторической, Эржи-воспоминаньем, и когда его глубоко взволновали письмо Золтана Патаки и витавшая рядом память об Ульпиусах, Михай позабыл о данном себе ранее зароке, и привнёс в супружескую жизнь то давнее, от чего ему всегда хотелось держать Эржи подальше. Речь тут об одной подросточьей практике любви, что в моде среди очень молодых юношей и невинных девочек, когда наслажденье достигается в обход, и без малейшей ответственности. Есть люди, которые, как Михай, этот безответственный экстаз любят больше вполне серьёзных и по сути едва ли не официальных наслаждений. Но Михай и перед самим собой безмерно стыдился этой своей наклонности, сознавая её подростковость вкупе с подростковой несвободой, и когда стал близок с Эржи своей по-настоящему серьёзной, взрослой любовью, то решил, что с Эржи они всегда будут держаться исключительно официальных форм любви, как подобает двум серьёзным, взрослым любовникам.

Эта флорентийская ночь была первым и единственным исключением. Эржи удивилась, но с радостью приняла непривычные нежности Михая, и отвечала на них, и не поняла толком ни резко испортившегося затем настроения Михая, ни стыда его тоже не поняла.

– Чего ты? – спросила она, – ведь так хорошо было и так, и я же люблю тебя.

И уснула. На сей раз Михай долго не мог заснуть. Он чувствовал, что признал, окончательно и фактически провал и крах своего брака. Признал, что и в браке не сумел быть взрослым, и что самое страшное, пришлось осознать, что ни разу ещё он не испытывал с Эржи такого наслаждения, как теперь, когда он любил её не как взрослую и страстную любовницу, а как неразвившуюся девочку-подростка, в школьном походе весной, наверно.

И тут Михай встал с постели. Убедившись сначала, что Эржи спит, шагнул к туалетному столику, на котором лежала сумочка Эржи. Отыскал в ней чеки – Эржи заведовала кассой. Нашёл два чека Национального банка, в лирах, на равные суммы, один на его имя, другой на имя Эржи. Взял свой, сунул на его место такой же формы бумажку, чек очень аккуратно вложил в бумажник и снова улёгся.

6

Утром следующего дня они ехали в сторону Рима. Поезд выбежал из Флоренции и очутился в тосканском пейзаже с зелеными весенними холмами. Шёл он медленно, на каждой станции стоял по десять минут, пассажиры выходили и с южной неспешностью сходились к отправке, беседуя и пересмеиваясь.

– Посмотри, – сказал Михай, – насколько больше всякого видно здесь, чем в других странах, когда выглядываешь в окно. Не знаю, как это у них получается, то ли горизонт шире, то ли предметы мельче, но я б поспорил, что тут видишь раз в пять больше деревень, городов, лесов, рек, неба и облаков, чем если, скажем, смотреть в окно поезда в Австрии.

– Правда, – сказала Эржи. Хотелось спать, и раздражал уже в Михае этот его итальянский восторг. – И всё равно Австрия красивей. Лучше б туда поехали.

– В Австрию?! – воскликнул Михай. Он так обиделся, что и продолжать не стал.

– Паспорт спрячь свой, – сказала Эржи. – Опять ты его на столе забыл.

Поезд остановился в Кортоне. У Михая, когда он увидел этот горный городок, было такое чувство, что когда-то он